И тогда я понял.

Это не Шаорн.

Это я. Тот я, кем могу стать, если позволю этому пламени сожрать меня.

Тень всё так же молчала. Но теперь... теперь я чувствовал. Её улыбку. Без рта, без лица. Просто ощущение. Как будто она ждала. Как будто была довольна.

И в тот момент мне стало по-настоящему страшно.

Потому что я тоже улыбался.

Сон оставил после себя привкус железа и пепла. Я проснулся в холодном поту, с глухим стоном, будто сердце не выдержало и пыталось вырваться наружу. Во сне кто-то звал меня — не голосом, а взглядом из самой тьмы, настойчивым и цепким, как рука мертвеца, тянущая из-под земли. Не было образов, не было слов. Только бескрайняя, давящая тьма и чувство, что что-то древнее и недоброе разглядывает меня изнутри. Грудь сдавило так, что я какое-то время просто лежал, пытаясь понять — жив ли я вообще. Слушал, как сердце билось — глухо, вразнобой, словно и оно само ещё не уверено, стоит ли продолжать.

Окно в спальне было приоткрыто. Ветер тащил за собой тюль, как ребёнок — потрёпанную куклу. Ткань шуршала, запутываясь в замках оконной рамы, будто тоже хотела выбраться. Утро было серым, как мокрая зола, и всё вокруг казалось усталым. Даже стены. Я поднялся с постели с тяжестью в конечностях — ноги были ватные, голова гудела от непроглядного сна. Тень этого сна всё ещё сидела в углу сознания, шевелясь, как зверь в клетке. Я знал — она не исчезла. Просто затаилась.

В купальне было прохладно, несмотря на горячую воду. Тепло разливалось по телу волной мимолётного облегчения, унося с собой остатки вчерашнего дня и кошмара, но не тревогу. Она сидела глубже. Я закрыл глаза, погрузившись в вязкую тишину и услышал — нет, почувствовал — дыхание чего-то чужого. Где-то там, в глубине, под всем привычным и рациональным, что-то смотрело на меня изнутри. Терпеливо. Как охотник, ждущий, пока его цель перестанет дёргаться.

Когда я вышел, на плечах уже лежал плащ из плотной ткани — тёмный, почти чёрный, с золотой вышивкой по краю. Его сшили на заказ, но ткань всё равно скрипела на сгибах, как будто не хотела подчиняться. Я переоделся, и шагнул в коридор.

Там я столкнулся с Хикари.

— Ох! — воскликнула она, вздрогнув, и едва не выронила поднос. Тонкие пальцы вцепились в край серебряного блюда с такой силой, будто это был спасательный круг. Глаза расширились, зрачки дрожали.

— Я не призрак, — сказал я, голос мой был хриплым.

Она опустила взгляд, неловко поклонилась. Я посмеялся про себя.

— Простите, господин Максимус… Я думала, вас нет дома. Господин Дагвелл не ночевал, а господа Эндрю и Александрис ушли на занятия ещё до рассвета.

— Значит, я один... — повторил я, подходя ближе. Поднос всё ещё дрожал в её руках. —Всё хорошо, Хикари?

— Я… Я просто подумала, что усадьба пустая. Простите, если потревожила.

Я махнул рукой и прошёл мимо, не сказав больше ни слова. Воздух за пределами дома оказался на удивление свежим. Пахло мокрой землёй. Улицы пока были пустынны, но уже чувствовалось движение: где-то хлопали ставни, вдалеке надрывалась телега. Город просыпался — нехотя, как и я.

У калитки стояла Юна.

Оперевшись плечом о каменный столб, она смотрела в сторону улицы. Ветер трепал её синие волосы. Когда я приблизился, она обернулась. Взгляд её задержался на моём лице.

— Ты выглядишь так, будто ночь с тобой дралась, — сказала она тихо. Голос — спокойный, почти ласковый. В нём не было насмешки. Только сочувствие и... что-то ещё.

— Возможно, и дрался, — ответил я. — Но мы сошлись на ничьей.

Некоторое время мы просто стояли. Никаких слов. Только ветер и шаги пробуждающегося города.

Всё внутри сжалось. После той ночи, после того, как я едва не утонул в собственном сне, в крови и грязи, её лицо казалось чем-то невозможным. Слишком чистым. Слишком живым. Я хотел что-то сказать — какую-нибудь глупость, вроде «ты хорошо выглядишь» или «что ты здесь делаешь» — но язык будто прилип к нёбу. Впервые за долгое время я не знал, что говорить.

Юна была реальностью, в которой хотелось остаться. Но рядом с ней я чувствовал себя как-то по-другому — не как сын благородного дома, и не как Призрак. Просто... потерянным мальчишкой, которому вдруг стало стыдно за то, что он сделал. За то, что он чувствует. За то, кем становится.

— Мне нужно с тобой поговорить. — наконец сказала она.

Я моргнул. Её голос выдернул меня из этих мыслей. Я посмотрел в её глаза. В них не было страха. Только решимость. И — может быть — капля того самого понимания, которого я так боялся.

— Заинтриговала. — выдавил я. — О чём?

— Пойдём.

Я кивнул. Слова были не важны. Важно было, как она их произнесла. В них звучала тень той самой тревоги, что не отпускала меня с утра. Той самой тени, что проснулась со мной.

Я пошёл за ней. И с каждым шагом казалось, что сон внутри меня не исчез. Он просто сменил облик. И стал реальностью.

Мы шли молча. И это молчание не давило, нет — оно было как старое, поношенное пальто: немного тесное, немного колючее, но до боли привычное. Юна шагала рядом. Я чувствовал себя рядом с ней чуть неуклюже — не из-за того, что был не уверен в себе, а потому что рядом с ней всё казалось более настоящим. Более ощутимым.

Я косился на неё краем глаза. Эти синие волосы, будто сотканные из замёрзшего заката, и лицо, на котором всё было просто, но ничего не было ясно. Такая, вроде, хрупкая — но что-то в ней сжималось, как не ломающаяся пружина. Что-то потаённое. Как если бы ты положил руку на воду — а под ней лёд. В её движениях было что-то, что я не мог уловить, но чувствовал кожей: невидимая сила, выдержка, которую она хранила как тайну. Она не нуждалась в защите, и это почему-то пугало больше, чем если бы нуждалась.

С тех пор как она появилась в моей жизни, всё стало только сложнее. Или — яснее? Хотя бы в том, что всё катится в тартарары, только теперь я это замечаю. С того момента как уехала Люсиль, Юна была напоминанием о чём-то правильном,или, наоборот, о том, чего никогда не будет. Она не лезла с вопросами, не цеплялась к моим тёмным углам. Просто… была рядом. А это, чёрт подери, бывает страшнее любых признаний. Как будто она знала что-то обо мне, чего не знал даже я сам ,или, по крайней мере, догадывалась. Её молчание звучало громче любых слов. И когда она смотрела на меня, казалось, что весь мой панцирь — из железа, магии, воспоминаний и выдумок — вдруг становился прозрачным.

Мы миновали площадь. Воздух звенел от напряжения, будто перед бурей. Город жил в нервной судороге: бегущие студенты, торговцы с хриплыми голосами, выкрики, скрежет тележных колёс и лязг застёжек. Инквизиторы шныряли меж людей, как чума по

Мы с Юной шли прямо. Я взглянул на неё снова. Её лицо было спокойным, почти отрешённым. Но я знал: за этой маской что-то прячется. Что-то важное. Она молчала, но это молчание скрипело, как натянутая тетива. И я знал — скоро раздастся выстрел. Позже. И, возможно, он изменит многое. Вопрос в том, буду ли я готов к этому выстрелу.

Академия встретила нас величественной прохладой. Кажется, в последний раз я появлялся здесь только для того чтобы сходить в библиотеку. Старые стены, покрытые пятнами времени и мха, казались слишком живыми.. Сквозняк гулял по широким коридорам, где-то вдалеке хлопнула дверь, и эхо прокатилось, словно кто-то шепнул моё имя. Или мне это показалось. В этом месте многое звучало, как предчувствие.

Мы с Юной миновали первый холл, где пыльные гобелены свисали с потолка, изображая сцены славы давно умерших магистров, и сразу в глаза бросилась пара, стоящая у окна. Ректор — в своей обычной мантии, и рядом с ним — она…Инквизиторша из катакомб…

Всё в ней было чётким, как лезвие: осанка, взгляд, даже складки на одежде. Чёрный мундир сидел на ней так, будто был отлит по телу. Плечи — прямые, руки сцеплены за спиной. Не дышала, казалось. Просто стояла. Смотрела. В ней не было женщины — только воля. Рядом с ней Ректор казался не старейшиной Академии, а чиновником, прижатым к стене её молчанием. Они что-то обсуждали — негромко, не жестикулируя, но с той плотностью, которая обычно предшествует казни или важному решению. Слова, превращённые в гвозди, чёрт возьми.