Он вернулся ко мне взглядом.

— И он нашёл тебя. Как нашёл меня.

Я не ответил. Но внутри всё напряглось.

— Ты чувствуешь его, Максимус. Вспомни, когда ты впервые услышал. Когда кровь закипала а сердце завивалось в безудержном крике. Когда ярость вела тебя вперёд — но не ослепляла, а проясняла. Это был не ты. И в то же время — только ты. Ты менялся. Твоё тело, твоя душа, твоя воля. И ты знал: это не проклятье. Это пробуждение.

Он подошёл ближе.

— Мы — братья раздрора, Максимус. Он выбрал нас! Не за добродетель. Не за титулы. А за то, что мы — трещины в их монолите грязного порядка и тирании. Через нас проникают перемены. И с каждым твоим шагом, с каждым ударом — ты всё ближе. К нему. И к истинной свободе.

Я молчал.

Слова Велария висели в воздухе, как пепел над сгорающим дотла лесом. Они не требовали ответа. Они просто были — тяжёлые, плотные, живые. А я стоял, и всё во мне дрожало. Не от страха. Не от ярости. От чего-то, что не умещалось в груди.

Вспоминались моменты. Те, которые я не хотел помнить, но которые всплывали сами, как тела из тёмной воды.

Шаорн.

Он не навязывался. Не приказывал. Он ждал. Напоминал. В каждом слове Велария его не было — но всё это было о нём. И я чувствовал: не Веларий вызывает этот жар внутри. Не алтарь. Не магия.

Это я. Это всё — во мне. Сила. Воля. Жажда. Страх. И ещё что-то, что я не мог назвать, но чувствовал, как зов. Как будто кто-то открывает дверь в дом, который я никогда не видел, но знал, что он мой.

Голос не был добрым. Он был древним. Страшным. Но он не отталкивал.

Он звал домой.

— Подумай об этом, Максимус… — голос Велария звучал спокойно, почти интимно, как у человека, ведущего откровенный разговор не с противником, а с другом. — Вся структура этого мира держится на страхе. Люди боятся потерять фамилию, запятнать свой герб, сделать неверный выбор. Каждое их действие продиктовано не свободой, а страхом — страхом быть осуждённым. Свобода здесь — не более чем удобная иллюзия, маскирующая подчинение под добродетель.

Он сделал шаг вперёд, его голос не повышался, но в каждом слове чувствовалась сдержанная решимость. Его взгляд был спокоен, и в то же время пронзителен.

— Ты боишься быть с Юной. Потому что знаешь: в глазах твоей семьи и всей этой системы — ты опозоришь дом Айронхартов. Она — полуэльфийка, без титула, без благословения. Смешение крови. Скандал. Они могут не сказать этого вслух, но ты увидишь их взгляды, услышишь шёпот за спиной. А теперь представь: если титулов больше не существует. Если фамилии утратили власть. Если её рука в твоей — это просто акт любви, а не стратегический ход. Если любовь больше не инструмент политики, а просто выбор, за который не наказывают.

Он говорил уверенно, с той тихой силой, которая рождается из прожитого опыта и боли.

— А Лорен? Ты уважаешь его. Ты считаешь его другом. Но ты знаешь: он всегда будет в тени. Он будет тем, кто поддерживает, кто прикрывает спину. Не потому, что он слаб, а потому, что такова система. Один поднимается, другой остаётся внизу. Один получает титул, другой — долг. Но в моём мире он сможет быть твоим равным. Рядом. Без ограничений. Без лестницы, по которой кто-то обязан стоять ниже. Без необходимости доказывать свою ценность через подвиги.

Он протянул руку, как будто открывая передо мной не идею, а реальность, которую можно потрогать.

— И магия… Она живёт в тебе. Она говорит с тобой. Но ты боишься её. Боишься, потому что тебя убедили: она — проклятие. Метка Шаорна. Но это ложь. Магия — не клеймо. Это инструмент. Она не разрушение. Это созидание. Это голос твоей воли. Это язык, на котором ты можешь говорить с реальностью. Она может быть опасной — но ведь и меч может быть кистью, если вложить его в руки художника.

Он опустил руку и заговорил тише, с интонацией не приказа, а предложения:

— Я не обещаю тебе трон. Я не зову тебя к власти. Я даю тебе шанс перестать быть фигурой на доске чужого порядка. Я предлагаю тебе быть собой. Жить без страха, без оглядки. Я предлагаю тебе возможность не выбирать между любовью и долгом. Не бояться своей силы. Не быть чьим-то наследником — а стать началом.

Он замолчал.

И в этой тишине его слова звучали громче, чем любой приказ. Они не требовали ответа — они просто раскрывали передо мной дверь. И я знал: шаг за эту грань — уже не вернёшься.

— Но ты ведь не один, Максимус, — сказал Веларий, переводя взгляд с меня на Юну. Его голос оставался мягким, почти обволакивающим, но в нём чувствовалась напряжённая уверенность. — Ты здесь, Юна. Ты всегда была рядом. Ты наблюдаешь. Ты молчишь. Ты хранишь в себе то, чему не даёшь имени.

Она не ответила, но её поза изменилась — плечи напряглись, пальцы слегка сжались. Я увидел это, почувствовал, как будто даже её тишина стала частью происходящего.

— Ты боишься, что он может сломаться, — продолжил Веларий, медленно шагнув в сторону, оставляя длинную тень на выжженных плитах алтаря. — А он боится, что в этом падении потянет за собой тебя. Вот почему вы оба выбираете молчание, когда надо говорить. Вот почему между вами всегда остаётся расстояние — короткое, как вдох. Но между этим вдохом — целая бездна.

Юна подняла взгляд, и её глаза на мгновение встретились с его. Но она ничего не сказала. Лицо Велария оставалось всё таким же безмятежным, словно он говорил это не в первый раз, либо же он слишком хорошо знал что говорить. Его слова не обвиняли, они обнажали горькую правду.

— В мире, который мы построим, — произнёс он тише, — вы оба сможете быть собой. Ты не будешь его слабым звеном. Он не будет для тебя угрозой. Вы будете свободны — без ограничений, без ролей, без страха.

Он повернулся к Лорену, задержав на нём взгляд дольше, чем того требовал простой интерес.

— А ты, Лорен. Всю свою жизнь ты был рядом. Ты защищал. Поддерживал. Делал шаг в сторону, чтобы пропустить другого вперёд. Ты принял, что родился не первым. Что твоя роль — быть фоном. И ты никогда не жаловался. Потому что тебя учили — так устроен порядок.

Лорен не проронил ни слова, но я заметил, как его пальцы легли на рукоять меча.

— В моём мире ты не будешь вторым. Ты не будешь чьей-то тенью. Я не предлагаю тебе подачку. Я предлагаю признание. За силу. За выбор. За самостоятельность. У меня нет корон. У меня есть равенство. Ты просто устал ждать, когда тебя заметят. Я уже вижу.

Тишина, которая повисла между нами, стала почти физической. Она сдавливала грудь, звенела в висках. Слова Велария не звучали как бред фанатика. Они были продуманными, логичными. Он не провоцировал — он предлагал. И этим делал всё страшнее.

— Вы можете отвернуться. — Он обвёл нас всех взглядом. — Или можете, наконец, стать теми, кем вы хотите быть.

Я молчал.

Слова Велария впивались не в уши — в разум. Они не несли в себе ярости, не навязывали, не давили. Но в их мягкости было что-то невыносимо твёрдое, как вода, что точит камень. Они оставались во мне, даже когда он умолкал. Каждое — как гвоздь в дерево, которое я строил сам. Я чувствовал, как трещит структура. Как что-то внутри меня сдвигается.

Я хотел возразить. Хотел крикнуть, опровергнуть, найти в его словах ложь. Но находил только правду — неприятную, неудобную, опасную. Я чувствовал, что за его словами стоит система. Логика. Страшная, как всё простое.

Тень внутри меня заворочалась, будто ощутив угрозу. Она не говорила — она рычала. Протестовала. Не против Велария — против меня. Против моей нерешительности. Против того, что я не отверг это сразу. Я ощущал её напряжение, её злость. Как хищник в клетке, она хотела вырваться и заставить меня вспомнить, кто я есть. Что я должен быть выше соблазнов.

Но я не мог. Не сейчас.

Я не мог сказать "да". Веларий предлагал слишком многое, слишком быстро, слишком спокойно. Но и сказать "нет" становилось невозможным. Как будто отказ — это тоже выбор. Как будто любое решение теперь требует разрушения.