Не дожидаясь ответа, она развернулась и побежала — вперёд, в темноту. Видимо, забыв, с какой стороны мы пришли, Вест просто рванула вперёд по единственному открывшемуся проходу.

— Вест! — окликнул я. — Остановись!

Но она не слышала. Или не хотела слышать. Я бросился за ней. Юна и Лорен — следом. Мы неслись по узкому ходу, факелы плясали в руках. Прошло всего десять секунд — короткий рывок, несколько поворотов — и впереди раздался вскрик. Резкий, короткий. Затем — глухой звук тела, упавшего на камень.

Мы остановились.

Никто не говорил ни слова. Только тяжёлое дыхание. Вест… её больше не было.

Сбоку, откуда уходил боковой проход, показался свет. Кто-то нёс факел. В полумраке появился силуэт — человек в маске, его одежда была заляпана кровью. Он двигался спокойно, без угрозы. В руке не было оружия.

— Оракул просит прощения за случившееся, — сказал масочник, голос его был глухим и странно вежливым. — Он ожидал, что ты придёшь один. Не с Инквизицией. Их гибель… была ошибкой. Более никакой угрозы нет. Вы можете пройти.

Я посмотрел на Юну. На Лорена. Они молчали, но взгляд говорили за них. Подозрение. Отвращение. Тревога.

Я поднял меч и с силой прижал острие к груди масочника, прямо между рёбер. Он даже не вздрогнул. Лезвие дрожало в моей руке, но он только смотрел на меня, как будто знал, что я не сделаю следующий шаг.

— Я запросто могу убить тебя, — произнёс я, глядя ему в глаза.

— Но зачем? — сказал он спокойно. — Это ничего не изменит.

Я отстранил меч и сделал шаг назад. Масочник остался стоять.

— Ладно, — произнёс я, обращаясь к своим. — Ведём себя, как в логове чудовища. Осторожно. Но идём.

— Ты не можешь так просто согласиться, — сказал Лорен, хрипло. — Он только что убил Вест. Мы не знаем, что дальше.

— Оракул одержим мной, — ответил я. — Ему нужно что-то от меня. Если бы он хотел нас мертвыми — мы бы уже были мертвы.

Юна ничего не сказала.

Мы шли молча. Я первым. За мной — Юна и Лорен. Впереди нас — человек Оракула, двигающийся с той отстранённой уверенностью, как будто он на прогулке. Каждый его шаг эхом отдавался в стенах, будто коридоры давно вымерли и всё на что они могли надеяться, это ждать новых звуков.

Вест лежала на боку, её пальцы были всё ещё полураскрыты, словно в попытке ухватиться за жизнь, которая уже ушла. На лице застыла гримаса страдания и осознания. Она умерла быстро, но успела понять. Успела всё осознать. Кровь всё ещё медленно вытекала из рассечённой груди, пропитывая ткань мантии и стекая в трещины каменного пола.

Теперь свидетелей не осталось.

Мы миновали её, как проходят мимо надгробия. Без слов. Только взгляды. Юна отвернулась. Лорен — нет.

Прошло три минуты, а может три часа, а может вечность. Катакомбы сжимались вокруг нас, своды становились ниже, стены ближе. Мрак был густым, но не полным — по мере нашего продвижения он начал разряжаться, появлялся тонкий свет, струящийся где-то спереди. Зелёный, с примесью красного, словно свет пропустили через старую стеклянную лампу, в которую налили кровь.

Мы вышли в зал.

Он был огромным, куполообразным, по ощущениям — выдолбленным в сердце горы. Всё в нём дышало чем-то древним и чуждым. Люминесцентное свечение стекало с потолка, отсвечивая на знаках, выжженных на стенах: круги, глаза, изломанные геометрические фигуры. По периметру возвышались груды тел. Одни — свежие, другие — почти мумифицированные. Мутанты стояли в центре, рядами, лицами к алтарю. Они не двигались. Просто стояли. И этого было достаточно.

Воздух дрожал. Не от жара. От напряжения. От того, что было здесь. Я чувствовал, как внутри всё сжимается, булькает, словно кровь закипает.

Из света, клубящегося над алтарём, выдвинулся силуэт. Человеческий. Высокий, почти не касающийся пола. Он стоял к нам спиной. Молчал. Я знал, кто это, ещё до того, как он заговорил. По крайней мере, я так думал.

— Наконец-то ты пришёл, брат, — сказал он холодным и спокойныйм голос. И повернулся.

Это был Веларий.

Он стоял прямо передо мной, в том самом зелено-красном свечении алтаря, и у меня будто выбили землю из-под ног.

Веларий…

Губы. Линия скул. Манера держаться. Всё во мне кричало: «НЕТ», но глаза не могли отвергнуть того, что видели. Под маской Оракула всё это время был он. Мой учитель. Тот, кто вдохновлял. Кто заставлял думать, задавать вопросы. Кто казался голосом разума в Академии, погрязшей в титулованных глупцах и придворных интригах.

Всё внутри меня пульсировало. Как будто сердце билось где-то в горле, сжимаясь и отпуская с каждой новой вспышкой боли. Я чувствовал, как жар поднимается к лицу, как дрожат руки. Гнев, боль, непонимание, предательство — всё смешалось в одну удушающую волну. Я хотел закричать. Хотел ударить. Но не смог. Только стоял и смотрел.

Веларий шагнул вперёд. Спокойно. Без угрозы. Его движения были плавными, размеренными, как будто он вышел ко мне не как враг — как старший брат, вернувшийся после долгого пути.

— Всё хорошо, — сказал он. Его голос был спокойным, даже убаюкивающим. — Я рад, что наконец-то могу быть собой.

Я открыл рот. Пытался что-то сказать. Слова не рвались наружу — они ломались внутри, как кости под давлением.

— Ты… всё это время… — выдохнул я. Дальше не смог. Воздуха не хватало. Мысли разбивались о стену.

Он кивнул, будто я всё уже понял.

— Да.

— Моего отца убила городская стража, — начал он, не отводя взгляда. — Без суда, без разбирательств. Просто не тот взгляд, не то слово. Один удар — и его не стало. Мне было десять. Я стоял у входа в наш дом с кувшином в руках и смотрел, как он умирает, зажав в пальцах кусок хлеба, который не успел донести домой.

Он на миг опустил взгляд, будто заново переживал ту сцену.

— Моя мать была знахаркой, лечила бедняков в трущобах. Не за деньги — из сострадания. Но в глазах Инквизитория это было преступлением. Её обвинили в колдовстве и увели, как ведьму. С тех пор я её не видел. Когда я поступил в Академию, я думал, что нашёл выход. Шанс изменить мир, стать голосом разума. Я учился с фанатизмом. Становился первым во всём: в риторике, в философии, в законах и учении Ордена. Меня хвалили. Приглашали на закрытые ужины. Говорили: "Ты достоин. Несмотря на происхождение." — Он усмехнулся. — Знаешь, как это звучит?

Он посмотрел прямо в глаза, словно проверяя, вижу ли я глубину этого искажения.

— Пока я играл по их правилам — я был "свой". Кивал, молчал, подстраивался. Они называли это зрелостью. Уважали. До тех пор, пока я не начал задавать вопросы. Тогда всё изменилось. Их взгляды стали стеклянными. Их слова — вымученными. Меня перестали звать. Меня начали бояться.

Он сделал полушаг вперёд.

— Тогда я понял: мне не нужно их одобрение. Я никогда не был для них человеком. И в тот момент, когда я это принял, я впервые услышал голос, который не лгал. Не приказывал. Он просто задал вопрос: "А если всё разрушить, чтобы построить заново?"

Веларий замолчал на мгновение. Его взгляд не стал мягче, но и не был хищным. Он смотрел на меня как человек, уверенный в том, что говорит истину, а не уговаривает.

— Я нашёл его — произнёс он — Шаорна, Глашатая Раздора. Хотя, я вру, он сам нашёл меня.

Его голос не был ни присяжным, ни молитвенным. Это был просто рассказ. Признание.

— Я услышал его шёпот в глубине — тихий, как дыхание на границе разума. Он не требовал. Он не приказывал. Он спрашивал. Он ждал, пока я сам решусь ответить.

Он сделал шаг, но не ко мне — скорее, в пространство, словно ходил среди воспоминаний.

— Шаорн не бог. Он не требует веры. Он — идея. Движение. Хаос. Но не тот, что разрушает ради крови. А тот, что рвёт гнилые корни, чтобы на их месте выросло новое. Его не запишешь в молитвеннике. Его имя не выкрикивают из кафедры. Он живёт в каждом моменте, когда человек отказывается склонить голову. Когда говорит "нет". Когда рвёт кандалы. Он — то, что всегда было, но никто не хотел признавать.