Смерть Атауальпы, который уже успел стать богом на земле и действительно Единственным Инкой, означавшая гибель индейской империи, ввергла инкское общество в шоковое состояние[12]. Особенно тяжело переживали смерть Сына Солнца и Чинчасуйо, одной из четырех стран империи. И не удивительно, ведь большую часть ее составляли земли бывшего Царства Киту, всего лишь каких-нибудь четыре десятка лет назад вошедшего в Тауантинсуйо, притом не столько в результате побед инкских войск, сколько вследствие династического брака. В общественном сознании населения этой области Атауальпа был в первую очередь сыном Пакчи, а не ее супруга Уайна-Капака, царя Тауантинсуйо. Поэтому именно здесь (и это достоверно известно) слагается знаменитая, вошедшая в хрестоматийные издания, элегия на смерть Атауальпы, и именно здесь, очевидно, была создана уанка, до наших дней бытующая на этнической территории народа кечуа, наследника великой инкской цивилизации.
И чем больше в сознании народа забывались враждебные действия Атауальпы в отношении Уаскара, его семьи и всех его родственников, тем больше образ Правителя из Киту приобретал черты «отца» всех индейцев-кечуа, тем больше он оплакивался и тем сильнее в кечуанской мифологии выкристаллизовывались надежды на его воскрешение, на возрождение Тауантинсуйо и счастливой жизни народа.
Такова, вкратце, канва исторических событий, очертивших широкое полотно театрального действия.
Заключительная часть нашего обозрения и посвящена этому полотну, этой уанке, которую можно считать лебединой песней инкской драматургии и первым словом театрального искусства новой народности кечуа, предпринимавшей титанические усилия для сохранения и развития своей самобытности в крайне неблагоприятных политических и социальных условиях.
Если все три предшествующих драмы созданы в стихотворной форме, то четвертая являет собой образец древней кечуанской прозы. Впрочем, известна попытка (и не безуспешная) передать содержание драмы в стихах. Но это, скорее, не стихи, а ритмизированная проза. В то же время образность «человеческого языка» (т. е. кечуа), его речитативность, обилие рефренов и междометий приближают кечуанскую прозу к поэзии.
Драма известна под разными наименованиями: « Смерть Атауальпы», «Испанское завоевание», «Трагедия гибели Атауальпы», «Битва инков».
Возникает вопрос: насколько правомерно относить эту уанку к инкской драматургии, если уже из названия вытекает, что она создана после вторжения испанцев, в обстановке разрушения и подавления инкского общества? Рассматривая эту проблему профессор Государственного университета г. Тукумана (Аргентина) Ена Дарган считает драму реликвией древнего кечуанского театра со сво ей, свойственной только ему, структурой, совершенно чуждой испанской драме, а также театральным европейским традициям в целом. Мнение аргентинского ученого разделяют его коллеги из Боливии и Перу[13].
Первые сведения о драме восходят к «Анналам имперского селения Потоси», изданным в 1705 г. Их автор утверждает (как уже говорилось в начале предисловия), что еще в 1555 г. предметом одной из театральных постановок была трагическая гибель Атауальпы, последнего Единственного Инки, коронованного до начала испанской агрессии.
Вторая информация датируется 1826 годом, когда вышло в свет сочинение англичанина У. Стивенсона. Будучи на территории вице-королевства Перу он присутствовал на представлении драмы в 1806 г.
Последующие находки вариантов драмы и их публикации были сделаны в «республиканский период», т. е. после обретения независимости Андскими странами (в годах 1871, 1889, 1937, 1942, 1943, 1955, 1960, 1976).
Наиболее полным из них можно считать вариант, именуемый «Кодекс Чаянты». По своим размерам он вполне может соперничать с «Апу-Ольянтаем», однако для данной антологии был избран не он, а тот, который ежегодно разыгрывается в боливийском городе Оруро в период карнавальных празднеств, т. е. вариант, укоренившийся в народной памяти.
У человека, знакомого хотя бы в общих чертах с историей и культурой Андского края, некоторые места текста уанки могут вызвать недоумение.
В самом деле, вопреки научно установленным фактам расправа с инкской знатью в Куско приписывается Уаскару, тогда как это было делом рук Атауальпы и его приспешников. А дальше Уаскар вдруг появляется в роли союзника Атауальпы, хотя на самом деле он был умерщвлен по приказу последнего. В числе союзников Короля Инки (т. е. Атауальпы) оказываются и юный Манко II (в трагедии он назван именем первого Инки — Манко Капака), который на первых порах был действительно союзником..., но испанцев, а не «узурпатора из Киту». В помощь к Королю Инке принцессы призывают Единственного Инку Уайна-Капака, которого уже давно не было в живых, и даже какого-то еще Атауальпу. Король Инка, т. е. Атауальпа, вопреки неоспоримым историческим свидетельствам, предстает прекраснодушным и кротким существом.
Принцессы (ньюсты — жрицы Солнца) молятся Деве Марии.
Что это? По каким причинам в уанке наличествуют все эти анахронизмы и алогизмы, искаженное освещение исторических событий, наивный синкретизм, тенденциозная обрисовка характера персонажей?
Первое, что приходит на ум, — это недостаточная компетентность автора уанки, что вполне вероятно. Кроме того, драма, существующая не столько в списках, сколько в народной памяти, переходя из века век, из одной области в другую вполне могла, с одной стороны, обрасти новыми толкованиями и подробностями событий, а с другой стороны, утратить память о некоторых из них.
Но более убедительным и серьезным представляется другое соображение: автор жертвовал исторической достоверностью сознательно, усиливая тенденцию показа Атауальпы как представителя и выразителя всего инкского и даже всего Андского мира, а его казни — как величайшего преступления против этого мира, как акта вопиющей несправедливости, с трагическими последствиями которой необходимо бороться. Эта тенденция сохраняется и даже усиливается в народной культуре и в наши Дни, причем понимание несправедливости с факта и момента казни Единственного Инки и гибели Империи переносится на многие стороны современного бытия.
Автору данного предисловия удалось в 1976 г. наблюдать любопытную трансформацию трагедии. Ее текст составил первый акт большого праздничного представления. Во втором акте были разыграны сцены, повествующие о тяжелом положении индейцев в колониальный период, а в третьем — речь шла о современной борьбе индейцев за сохранение своей самобытности, за развитие своей культуры и за свои социальные права.
Факт рождения драмы на территории бывшего Царства Киту сказался не только на концептуальной стороне ее содержания, но и на тематической и на сценической. Так, на сцене имеется специальное центральное место, куда по очереди выходят участники диалога или хора (в данном случае — принцесс[14]), в то время как другие артисты либо скрыты за «кулисами» (искусственной рощей), либо просто стоят в отдалении. Этот весьма древний способ организации сцены (лишь частично имеющийся в самом раннем списке «Ольянтая» и не зафиксированный в списке «Уткха-Павкара») возможно связан с феноменом более широкого плана, а именно — с весьма прочной традиционностью культуры района Киту, менее свойственной другим частям империи.
Заслуживает внимания вопрос о языке данного варианта драмы. По существу ее текст двуязычен, индейские персонажи (Король Инка, жрецы и жрицы, военачальники) говорят на кечуа, испанцы же (король, конкистадоры) — на испанском. При внимательном чтении текста и его сопоставлении с другими вариантами создается впечатление, что вкрапления на испанском были сделаны не в момент создания драмы, а значительно позже. Возможно это связано с тем, что содержащиеся в драме неточности и противоречия в освещении событий времени конкисты настолько были очевидны для последующих переписчиков (грамотных индейцев или метисов, или даже креолов и испанцев, например священнослужителей), что они вставляли специальные «речи» на испанском, с целью донести до зрителя или читателя правильное (как им казалось), адекватное, представление о конкисте и гибели правителя империи. Такая интерполяция была бы вполне оправданной и уместной, если бы она сама не содержала явно ошибочные утверждения, излишне загружая при этом драму и нарушая ее динамику. Поэтому некоторые вкрапления на испанском языке были при переводе драмы либо опущены, либо сокращены.
