--
— А может в дом зайдете? Чего на улице-то стоять, вон как холодно. — Стоящая на пороге дома пухлая, крепкая словно дубовый бочонок, Ната Труше понадежней перекрывая проход в избу своим пухлым телом уперла руки в налитые бока и неодобрительно глянув на стоящую за спиной священника великаншу презрительно поджала губы. — А спасительнице нашей, что от бандитов нас избавила я рубаху подарю. Хорошая рубаха, муж в ней ходил, пока совсем не изорвалася. Думаю, ей в самый раз придется, срам-то свой прикрыть.
— Обойдусь. — Фыркнула подтягивающая обрывок одеяла великанша. — Мне твоя рванина ни к чему.
— Какая рванина? Чего сразу рванина? Святой отец да что же такое деется-то? Честного человека, доброе дело деющего, всякая бродяжка безродная обижает, а вы стоите будто столб! — Лицо женщины потемнело от прилившей к нему крови. — Да что же это такое…
— Расскажи нам про рогатого человека, Ната. — Перебил разгневанную селянку священник. — В голосе пастора не слышалось ничего кроме предельной усталости.
— Какого рогатого? Изумленно захлопав пустыми будто у рыбы глазами Труше заколыхав телесами, шагнул с крыльца и плотно затворила за собой дверь. — Не знаю я никакого рогатого. А ежели вы святой отец пообедать с нами брезгуете, то извините тогдась… некогда мне с вами языком чесать. Мне еще детишек кормить надо, да и мужики скоро вернутся. — Почесав покрытое длинными царапинами предплечье женщина исподлобья зыркнула на незваных гостей.
— Врет. — Широко зевнула великанша и принялась ожесточенно скрести макушку. — Боится она. Вот и врет.
Пухлое, благообразное лицо Наты налилось дурной кровью.
— Да как ты смеешь, голь перекатная! Под благородного легла и думаешь тебе все можно? Шлюха! Да я сейчас мужа кликну от тебе язык-то вправит…
— Ипполит. — С интересом рассмотрев зажатую между ногтями вяло шевелящую лапками добычу северянка чуть заметно поморщившись брезгливым движением отправила ее в сторону покрасневшей как свекла Наты и развернулась к священнику. — Она совсем глупая, да? Можно я ее ударю? Я легонько. Глядишь и врать перестанет.
— Pax! — Вскинув ладонь в отвращающем жесте ксендз тяжело вздохнул и достав из рукава рясы потертые деревянные четки громко щелкнул костяшками. — Я тебе уже говорил, Сив. Никакого насилия. Раба Создателя Ната, уже сожалеет о своих словах и готова рассказать нам всю правду, ведь так, дитя? Или ты предпочитаешь быть отлученной от причастия?
— Да как же… — Недоуменно хлопнув глазами, женщина оглянулась по сторонам и не найдя ни свидетелей, ни поддержки плаксиво скривилась. — Да за что? За то что я этой паскуднице на место ее указала? Что же вы святой отец делаете?! Честного человека из-за язычницы, дикарки поганой, что звериному дерьму поклоняется, готовы в ад отправить! — Постепенно набирающий силу голос хозяйки двора ввинтился в небо ревом боевых труб. — Правильно Денуц сказал, отец то святой у нас может и не только Создателю поклоны бьет!! Да где это видано, чтобы…
— А ну хватит. — Громко хлопнул ладонью по бедру пастор. — Замолчи, пока язык тебя до беды не довел! С Денуцем я еще разберусь. А ты говори. Сейчас же. Правду. А то действительно отлучу, со всеми записями и печатями.
— Да я… Да я… Да я… — Задохнувшаяся от возмущения Ната, открыла было рот, чтобы выдать очередную достойную отповедь столь нагло высказавшим сомнения в ее честности проходимцам, но натолкнувшись словно на стену на твердый взгляд Ипполита, захлопнула его с таким звуком будто кто-то с размаху пришлепнул ладноью по верху наполненной водой кружке.
— Ну да, видала. Только издали. — Сдуваясь будто давший течь бурдюк буркнула она чуть слышно. — Из леса я тогда шла. А он и стоит, смотрит. Я лукошко со страху выронила и бежать. Вот и все.
— Он? Это что-то новое. — Лениво поинтересовалась внимательно оглядывающая дымящуюся в дальнем конце захламленного двора угольную яму дикарка. — И как он выглядел?
Демонстративно отвернувшаяся от северянки женщина принялась поправлять передник.
— Отвечай, дочь моя. Именем Пресветлого Создателя, всеблагой Великой матери, девы заступницы и всех святых, отвечай. — Бросив короткий взгляд в сторону великанши священник убрав четки обратно в рукав рясы осенил себя отгоняющим зло знаком
— Мне… — Тяжело вздохнув толстуха отвела взгляд. — Мне муж рассказывать запретил. И так говорит, все смеются…
— Ната. — В голосе пастора зазвучала сталь.
— Большой он. Большой. Больше вон нее. Много больше. Тело как у человека. А голова бычья. — Еле слышно пробормотала женщина. — Я в лес ходила — грикбы собирать. Те, которые после снега сразу вылазят. Ну… маленькие такие, беленькие. Любят мужики мою похлебку с грибками. Из лесу уже почти вышла, а он стоит. Нервно почесав длинную царапину на левой руке, Труше вздохнула. Стоит и руки ко мне тянет. Я и убежала.
— Понятно. — Медленно покивал пастор. — Значит тело как у человека, а голова бычья. А он нагой был или одет во что-то?
— Голый. — С трудом выдавила из себя Ната. — Как есть голый. Будто из бани. И еще… — Женщина снова начала нервно теребить подол. — Уд у него срамной торчком торчал. Я испугалась и убежала. Мужу рассказала, а он меня дурой назвал… И подруги надо мной смеялись. Дуры. Сами вон, своим мужьям рога с кем попало ставят, развратничают, как девки городские, а меня на смех подняли. Сказали, что муженек мой после шестого ребеночка на меня не смотрит вот мне и мерещится всякое. Святой отец, а благословите на седьмого дадите? Ежели благословение ваше будет, так муженек то мой…
— Здорово. — Фыркнула вновь решившая вмешаться в разговор Сив. — А теперь еще и голый мужик с хреном торчащим. Только его не хватало… А ворота кто запретил закрывать?
— Ворота… — Женщина непонимающе моргнула. — Какие ворота? А ты про городьбу… Да кому она нужна эта стена дурацкая. Прошлый староста то совсем тупой был, то мужиков каждую весну и осень гонял ограду проверять да чинить, пупок рвать, а потом сказал мол не нужна она. А чегой то ты про ограду спрашиваешь?
— Понятно. — Развернувшись на пятке великаннша зашагала к калитке.
— Эй! Ты чегой-то замолчала? — Недоуменно глянув в сторону удаляющейся дикарки женщина плаксиво выпятив губу повернулась к ксендзу. — Ну вот видели, видели? Видели, отче? Эта гадина честных людей обижает а вы ее защищаете. Вот чего вы ее защишаете? Думаете на вас управа не найдется? А ежели я тоже письмо напишу? Прямо в город? Вот Денуцу скажу он и составит. Он ведь грамоте обучен. Все как есть расскажу, как вы паству свою не обихаживаете, как на честных людей северян натравливаете…
— Благодарю тебя, дочь моя. Благослови тебя Создатель. — Проворчал казалось полностью проигнорировавший слова женщины пастор и вяло махнув рукой двинулся следом за дикаркой.
— А-а-а. гады вы все, чтоб вас подняло да о земь шмякнуло! Засранцы и гады! Чтоб у вас сучье вымя повылезали так чтоб вы и ходить не могли! Только мужу моему не сказывайте… А то ярится он сильно… — Крикнуа им вслед Ната и подтянув подол платья скрылась в доме. Дверь избы громко хлопнула, раздался звук задвигаемого засова.
— Создатель знает что. — Покачал головой ксендз и ускорив шаг нагнал дикарку. — Не спеши, Сив. День только начинается.
— Это уже какой двор? Пятый? — Почесав в затылке, дикарка досадливо сплюнула под ноги. — Ипполит это дерьмо какое-то. Пятый двор и каждый рассказывает что-то свое. Я еще одной такой истории не выдержу. И как Ллейдер это терпел?
— Отец Ипполит. — Уныло покачал головой, кснедз. — Я тоже уж и позабыл как оно бывает. Что думаешь Сив?
— Думаю, вечером гроза будет. — Сплюнула под ноги дикарка. Словно подтверждая ее слова вдалеке грохотнул гром.
--
На чердаке было холодно и тесно. Давно не чиненная, местами просевшая крыша протекала, в щели сыпались кусочки, прикрывающей потемневшие от влаги доски, прелой соломы, пахло сыростью, насквозь промокшая шерсть изодранных штанов неприятно прилипала к коже, и Дорди чувствовал себя совершенно несчастным. Болело все. Ребра, ноги, спина, руки. Казалось, в теле не осталось ни одной кости, которая бы не просила пощады, но сильнее всего досталось его шее. Голова упорно отказывалась поворачиваться вправо, а стоило ему что-то сказать горло тут же будто охватывали раскаленным стальным обручем. Впрочем, это было неудивительно. Вчера его изрядно потрепало. Сначала от оказавшейся вовсе не божьей дочкой, а северной великаншей-людоедкой бешенной бабищи. Потом от Денуца, и наконец от Грена Поннца хозяина Мохнушки. К счастью, он к этому времени уже изрядно перебрал с брагой и избиение ограничилось парой тумаков и пощечин. Ну и обещанием до конца сезона бесплатно работать на его хозяйстве. Так или иначе, чувствовал себя подросток не слишком хорошо, и когда дядька Денуц велел ему не выводить сегодня овец на пастбище, а отдохнуть и просто немного «погулять по поселку и помочь заодно святому отцу», Дорди вздохнул с облегчением. Кто же знал, что эта «прогулка» закончится здесь, на чердаке заброшенной хаты? Чуть слышно всхлипнув, Дорди вытер невольно выступившие на глазах слезы. Бояться нечего. Никто его здесь не найдет. Место было проверенным. Проверенным и надежным. Сколько раз он здесь прятался. От решивших его избить старших мальчишек, от соседей, и даже от обладающего просто невероятной способностью находить его где угодно старосты. Сюда давно никто не заглядывал. Зачем? Хозяйство забросили почти сезон назад, так что все ценное уже десять раз успели растащить по дворам. Так что тут, на пропахшем мышами чердаке было совершенно безопасно. Бившуюся в уголке сознания мысль о том, что рано или поздно ему все равно придется покинуть укрытие Полбашки предпочитал игнорировать.
