— Козий? — Торопливо дожевав остатки хлеба, северянка цапнула стоящую от нее по правую руку кружку, и сделав несколько жадных глотков с жадным интересом принюхалась к угощению.
— Овечий… — Вдова Кирихе, чуть заметно пожала плечами. Мне его Грутте Ступка… подарил. А вот пиво я сама варю.
— Фху-фно… — Прокомментировала Сив и схватив с блюда сразу два куска принялась запихивать их за щеки словно гигантский хомяк. — Не пофню хохда свеш-хий хлеф уфе ела… И фыр тоф-фе фхухный. И пифо…
Хотела бы я вас, гости дорогие, получше накормить, да вот беда, пока дрова натаскала, пока полы вымыла… Похлебка только к полудню готова будет… Останетесь? Похлебка хорошая, луковая, с мукой ржаной да копченой грудинкой… — В глазах женщины заплясали лукавые искорки. — Вы отец Ипполит, свинину любите?
— Спасибо, но нет. — Предостерегающим жестом вскинув руку в сторону открывшей уже было рот чтобы что-то сказать великанше, священник твердо покачал головой. — К тому же сейчас летний пост. Хватит вилять Майя. Нам надо знать, что ты видела. И учитывая твои. — Сделав многозначительную паузу священник недовольно пожевал губами, — способности, нам интересно что ты думаешь по этому поводу. Это важно.
— Поверьте отче, ничего я от вас не скрываю. Я просто боюсь. Боюсь, что это… существо узнает, что я о нем говорю. Боюсь, что оно придет ко мне в дом. Боюсь, что вы меня сейчас сумасшедшей сочтете и на смех подымете. — Гостеприимная улыбка хозяйки дома несколько померкла. Вновь встав из-за стола Кирихе, плавно покачивая бедрами проплыла в дальний угол комнаты, открыла стоящий рядом с, заменяющим обычную для деревень лавку, широким, на ромейский манер, прикрытым неким подобием балдахина ложем, сундук и нагнувшись достала из него небольшой сверток. — Вот. С глухим стуком опустив свою ношу на стол, женщина осторожно развернула ткань. — От прабабки еще остался.
— Э-м-м… Неуверенно протянул ксендз и красноречив подняв бровь вопросительно взглянул на женщину. — Возможно, я не слишком хорошо понимаю …
На столе стоял старый, прикрытый плоской крышкой, железный сосуд. Квадратный металлический то ли ларец то ли сундучок, наследие времен раскола, из тех что до сих пор иногда можно встретить и на юге у сулжукских кочевников, и в далеком Иатае и в горах Подзимья. Наследие прошлых веков, слегка помятая, слегка поцарапанная, потемневшая от времени, украшенная наполовину истертыми рисунками тара из неподдающегося рже и времени металла, в которой так удобно хранить муку, монеты или разные мелочи.
— Приглядитесь повнимательней, отче. — Поправив перетягивающий тонкую талию плетеный бисерный пояс, красавица снова села за стол и положив изящную ладошку на стенку сосуда пододвинула его к пастору. — Вот тот… рогатый. Последнее слова слетело с губ вдовы с явным усилием.
— Знаете, госпожа Майя, меня уже начинает утомлять эта игра в загадки… — Осторожно взяв ларец в руки священник поднес его к лицу и подслеповато прищурился. Неожиданно плечи пастора напряглись, лицо побледнело, а руки затряслись как у последнего пропойцы. — Сив. Поставив сундучок на стол, ксендз резким движением толкнул его по направлению к северянке и принялся вытирать руки о рясу так будто изгваздал их в чем-то гадком. — Посмотри.
— А? — Вскинула голову уже успевшая расправится с доброй половиной головы сыра великанша. — Чего?
— Посмотри сюда. — Севшим голосом прохрипел священник и ткнул дрожащим пальцем в зацарапанный бок металлической емкости.
Некоторое время северянка молча глядела на проступающий среди царапин рисунок. Постепенно благостное, совершенно довольное жизнью выражение на лице варварки сменилось сначала угрюмой гримасой узнавания, а потом мрачного недоверия.
— Дерьмо. — Выдохнул она наконец и скрестив руки на груди покачала головой. — Слушай, Майя… А ты уверена?
— Почти… — Немного подумав ответила Кирихе и прикусив пухлую губу прижала руки к груди. — Я его видела. Третьей седмицы. Гроза тогда была, уснуть не получалось и решила я… — На мгновение осекшись женщина повернулась к стоящей у окне прялке. Решила я руки занять. А тут слышу. Тук-тук. Цок-цок. Тихо так. Но даже через грозу слышно. А я возьми и в щелочку в ставне выгляни… — Голос женщины неожиданно изменился, выцвел, став неприятным, сухим скрежещущим. — Смерть моя черными копытами вокруг топочет. Цок-цок. Цок-цок. Острыми рогами мир режет. Цок-цок. Когтями стальными рвать меня будет. — Расширенные ничего не видящие глаза красавицы уставились куда-то в пространство. — Он меня съест. Рогами распорет, когтями разорвет, копытами растопчет. Каждую косточку каждую жилочку, каждую мысль. Нутро вырвет и душу вытянет. Будет меня рогатый мучить да истязать, душу на куски рвать да в черную яму скидывать. Стану я ему и рабой и пищей… Буду я без нутра без души в пустоте да темноте ходить да не выйду никогда…
— Шлеп! — От звука пощечины дом казалось заходил ходуном.
— С-с-п-пасибо, выдавила из себя бледная как мел Майя, и прижалась к невесть как оказавшейся рядом с ней, обхватившей ее за плечи великанше словно испуганный ребенок. — Спасибо. Повторила она. — На лице вдовы медленно наливался краснотой отпечаток здоровенной ладони. — Простите… Это… Иногда бывает… Я очень слабая пророчица, но иногда случается… Это от прабабки еще… Потому и говорить не хотела… Страшно… Страшно что зацепит… Я уже четвертый день не сплю. Сердце давит и душу словно клещами рвет. Близко оно… Очень близко. Пол деревни снами мучается…
— Ты, что, в дом его запустила? — Нахмурился священник.
— Нет-нет-нет. — В уголках глаз красавицы набухли слезы. — Нет, отче. Я может и трусиха, да не дура, погибель в дом пускать. Хотя… — Тяжело вздохнув женщина с явным усилием отстранилась от великанши и благодарно кивнув принялась в очередной раз поправлять слегка смявшееся платье. — Если бы он хотел, он бы вошел. Он все мои защиты и наговоры, что на двор наброшены, как лось рогами паутинку смахнул. И не заметил даже. Так, походя глянул, душу мне изнасиловал, наизнанку вывернул, да дальше пошел. Я ему не интересна была. Ему мои овцы были нужны.
— Овцы? — Вопросительно вскинула брови дикарка.
— Все до единой пропали. Ни крови ни следов. — Красавица удрученно покачала головой. — Одними травами да припарками торговать здесь не получится. Как роджеллус в селе появился ко мне почти и не ходят. Зачем в деревне два травника? Это в городе бы нам делить было нечего, а здесь… К тому же он как лекарь меня лучше. Хоть и не все болячки только занием природы тела лечатся. А легионеры только осенью приходят. На овцах все мое хозяйство держалось. А теперь вот не знаю что и делать.
— А почему тогда не уехала? Других не предупредила? На помощь не позвала? — Мрачно поинтересовалась судя по всему потерявшая всякий аппетит Сив.
— А толку-то? — Вскинула неожиданно твердый взгляд на северянку женщина. — Как Денуц старостой стал, так пол села мой двор обходить начало. И не из-за Роджелуса. Ночами ко мне ходят, в окно скребутся, настои да отвары от стыдных болезней просят, а как день так встретив под ноги плюют. Роджелус меня шарлатанкой называет, при каждом удобном случае на смех выставляет. Вытяжками и дистиллятами и возгонами делится отказывается, хоть я ему эти травы для вытяжек и собирала. Остальные… А даже если поверят, делать-то, что? Всем селом уходить? Или все бросать и самой бежать? Одной? Так ночью оно наверняка нагонит… Хоть одна буду, хоть всей общиной. Оно нас ведь… — Женщина прикусила губу. — В доме хоть какой то шанс. В своих стенах на своей земле. Под своими заклятьями. Вот сижу да только и делаю, что амулеты и глифы защитные. Что здесь поставила, что по дворам раздала… Кто взять согласился. Ну и ворона своего с весточкой в город отправила еще… И вот. Сижу. Жду. Готовлюсь к тому, что он за мной придет…
— Так это ты?! — На лице священника отразилось изумление. — Это ты сообщила о пропаже священника!?
— Конечно. — Просто кивнула женщина. — Я. Сообщила. И официуму, и барону цу Рейхану, и сотнику Эйгонеру в крепость. Как только поняла, что всем… — Женщина сделала паузу подбирая подходящее слово. — Что другим все равно. Я то все подробно написала. Думала сюда барон с дружиной приедет и магом своим. Или когорта с магами полковыми, думала сюда паладинов пришлют… А вон оно как…
