В храме Калантара, как теперь звался бывший храм Троих, каждое утро, как и прежде, служили открытые молебны, однако теперь их содержание изменилось. Священники говорили о власти и превосходстве, о необходимости ожесточить сердца перед лицом общей угрозы и самопожертвовании во славу Железного владыки. Храм даже зазвучал иначе: с восходом солнца над столицей кроме звона утреннего колокола разносился низкий гул его могучего бронзового брата. А чтобы жители не забывали, кому они обязаны защитой от напастей, храму было велено изготовить множество железных кулонов в виде сжатого кулака на верёвочке и раздавать их прихожанам. И то был не только символ веры. Лишь носитель такой безделушки мог рассчитывать на помощь ордена Железной руки, который теперь патрулировал город, практически заменив собой стражу.

За последнее время Эдвальд так привык к голосу в голове, что вовсе перестал различать, какие мысли и желания приходят извне, а какие принадлежат ему самому. Это вселяло в душу короля спокойствие и уверенность: всё идёт, как нужно, и избранный им путь — единственно правильный и для него, и для всего королевства. Победа над некромантом должна была стать лишь началом. Необходимым стимулом для обновления страны на пути к могуществу и величию.

Его величество заканчивал последние на сегодня письма, которые предпочёл составить сам, не доверяя писцам. Последние лучи солнца перестали освещать кабинет ещё с час назад, и королю понадобилась свеча. За годы, прошедшие с потери правой руки, Эдвальд научился пользоваться левой почти с той же ловкостью, однако его почерк стал ещё более размашистым, чем прежде.

Когда-то отец велел учителям выбить из маленького Эдвальда привычку писать буквы крупно, изводя больше бумаги и чернил, чем следовало. Дом Одерингов прежде был не самым богатым семейством Энгаты, к тому же сам старый лорд Эдвин, что добрую часть молодости провёл в походах, во многом был человеком аскетичным и прижимистым, и детей своих воспитывал в том же духе. Одной из его «причуд» была экономия письменных принадлежностей. И его страшно раздражало, когда то, на что у Мерайи с её бисерным почерком уходила страница, у Эдвальда растягивалось на пять. Теперь всё это позади, старый лорд давно в усыпальнице, а Эдвальд мог тратить столько бумаги и чернил, сколько ему вздумается.

Мерайя… Король отложил перо и вздохнул. Как же он любил свою сестру. В порыве прохладного ночного ветра, ворвавшегося через открытое окно, Эдвальд словно учуял запах её волос, так давно позабытый. На мгновение ему даже показалось, что сестра где-то рядом, столь же учтивая и ласковая, какой он её запомнил. Но нет, то были лишь ветер и ночной морок, игра утомлённого разума.

Последнее письмо было окончено. Его надлежало отправить в Одерхолд, племяннику Эдвину Младшему, сыну покойного брата короля. Эдвальд вознамерился передать ему титул лорда Одерхолда, но с тем условием, что тот не покинет своих земель. На первый взгляд этот шаг не имел смысла, ведь в отсутствии Эдвальда племянник и так фактически управлял его вотчиной, поэтому передача казалась лишь формальностью. Но на самом деле это должно было погасить амбиции молодого Эдвина и отвадить его от борьбы за престол в случае, если Мерайю слишком долго не удастся найти.

Такое развитие событий не казалось королю совсем уж невероятным. Ведь Эдвин был старшим братом Эрвина Одеринга, того самого, которого имперцы в годы войны казнили в захваченном Одерхолде. Эдвину было семнадцать, он сражался вместе с будущим королём, его брату же всего двенадцать, и он остался в родовом замке. После победы на Руке лорда Эдвальд отказался повернуть к Одерхолду, предпочтя закончить войну, сразу выступив на столицу. После смерти Альберта Эркенвальда имперцы, державшие Одерхолд, казнили мальчика. Когда Эдвин узнал об этом, он лишь процедил сквозь зубы: «Зато ты выиграл войну, дядя».

Король встал из-за стола и уже направился к двери, но вдруг она, совсем без стука, открылась почти перед самым его носом. На пороге оказался запыхавшийся юноша из числа служащих кастеляна. Он глубоко поклонился и, стараясь, унять дыхание, заговорил:

— Ваше величество, меня послал господин Ашербах… Вы велели доложить… когда вернётся лорд Раурлинг.

— Благодарю. Он прибыл с тем самым гостем, о котором я говорил?

— Да, ваше величество… Он ждёт вас в темнице.

— Замечательно. Передай эти письма сокольничьему, пусть разошлёт в указанные места. А после отправляйся спать. За верную службу полагается хороший отдых.

— Вы бесконечно добры, ваше величество.

Сказав это, слуга быстрым шагом покинул кабинет, а король в сопровождении пары рыцарей гвардии направился в темницу. Путь туда лежал через тёмные, пропахшие сыростью и плесенью коридоры. Поговаривали, будто бы в подземелье существует выстроенный старыми лордами Чёрного замка тайный проход, что ведёт в горы. Эдвальд однажды даже заинтересовался этим сам, но его люди ничего не нашли, кроме каменных стен, холодных и прочных, как скалы, на которых стояла неприступная крепость.

Камера, дверь в которую гвардейцы отворили для его величества мало чем отличалась от любой тюремной камеры в любом большом замке. Такая же тёмная и неуютная, пропитанная отчаяньем и смертью. Вот только пленник, что оказался в её стенах совсем недавно, не был изменником или негодяем, а даже напротив — верным слугой королевства. Повинен он оказался лишь в том, что породил на свет того, кто осмелился сбежать с королевской дочерью.

— Лорд Аран Кавигер, — сказал король, заложив руки за спину. Пленник поднялся с табурета. На лице его не дрогнул ни один мускул, а во взгляде читалось спокойствие обречённого человека. Ответом его был лёгкий кивок головы. — Надеюсь, столь дальнее путешествие не отразилось на вашем здоровье. Думаю, вам известно, почему вы здесь?

— Да, ваше величество, — коротко ответил лорд. — Я готов понести наказание.

— Вас мне наказывать не за что, лорд Кавигер. Но вот сир Дэйн… Бывший сир Дэйн. Он поставил под угрозу будущее моей семьи и всего королевства. Кара постигнет лишь его.

— Зачем же тогда меня привезли в столицу?

— Можете считать себя гостем, не пленником. Я велю обставить эту камеру со всем возможным комфортом. У вас будет кровать, стол и книги. Даже женщины, если станет одиноко. Как отец, я вас понимаю. Горько осознавать, что юный Дэйн предал присягу и изменил короне, но он знал, на что шёл. В этом я уверен. Если же вы согласитесь мне помочь, то я могу сохранить ему жизнь. Судьба сына сейчас в ваших руках. Согласны ли вы облегчить его судьбу?

Аран Кавигер молчал не дольше трёх секунд. Лишь напряжённо пульсирующая на лбу вена выдавала ту бурю, что бушевала в его душе.

— Да, ваше величество, — наконец сказал он. — Я согласен.

— Хорошо, — король зашагал по камере. — Я полагал, что Дэйн поведёт мою дочь в Лейдеран в надежде на вашу защиту, однако моим людям пока не удалось найти их следов. Если он всё же доберётся до замка, его схватят. Но что, если это не так, и они направились в другое место? Я написал много писем, которые получат лорды по всей Энгате. От вас же потребуется только подпись. В них я поведаю о том, что сделал ваш сын и что ждёт того, кто укроет похитителя моей дочери у себя. Те же, кто поможет найти их, будут щедро вознаграждены…

Король говорил ещё некоторое время, лорд же не проронил ни слова. Когда его величество уже собрался уходить, то услышал глухой голос Арана Кавигера из-за спины.

— Вы верите в это? В то, что мой сын похитил и увёз вашу дочь против её воли?

— Понимаю, к чему вы клоните, но это не имеет значения. Принцесса покинула Чёрный замок без моего дозволения, а ваш сын помог ей в этом. Если вы считаете, что это пройдёт для бесследно для неё, то ошибаетесь, — спокойно произнёс король, после чего повернулся к лорду, вздохнул и добавил: — Я помню о твоей помощи во время войны, Аран. Твоей и твоего сына. Если бы я сомневался в вашей с Дэйном верности, то не сделал бы его командующим гвардией. Именно поэтому я готов сохранить ему жизнь, когда всё закончится. Но если в эти неспокойные времена с Мерайей что-то случится, то единственным возможным наказанием для Дэйна Кавигера станет смерть, — сказав это, король переступил порог камеры, и дверь захлопнулась за его спиной.