4 И, уразумев, чего он хочет, Догадалась Ольга, как слукавить, Только бы царю не даться в руки И свою свободу сохранить. «Я – язычница, – ему сказала, — Если хочешь окрестить, согласна; Только сам крести, своей рукою. А иначе вовсе не крещусь». 5 Константин совместно с патриархом Во Христову веру окрестили Эту хитроумнейшую Ольгу. А потом сказал ей император, Что намерен взять себе в жену. «Как же? – возразила, – ты отец мне…» Улыбнулся Константин с досадой: – Эх, перехитрила ты меня! 6 Мудрая, слукавила княгиня. Но, от Константина увернувшись, Угодила под Господню руку, Под опеку светлую Христа. И, не чаявшая горней власти, Чудного живого обновленья, Ибо иго Господа есть благо, Прозревая, увидала свет. 7 И, как нам поведал Летописец, Ольга предвозвестницей явилась, Ясною денницей перед солнцем, Зорькой христианской перед светом, Первое познанье наше Бога, Нашего с Ним примиренья утро. И была жива – за Русь молилась, И по смерти молится за Русь. 8 И простил ей милосердный Боже, Прегрешений не вменил блаженной, Но, потомков, в слепоте упорных, Не оставил нас без наказанья. Ольгиного сына – Святослава — Взяли на порогах на Днепровских, Вынесли с ладьёю печенеги. Череп князя чашей служит им. 9 И, когда на Русь свалилось горе, Злей какого люди не слыхали, Разве, в баньках заперев, не жгли нас? Разве нас не резали татары? А пылающие вражьи стрелы Под застрехи к нам не залетали? Заступись за грешников, Сын Божий, Отмоли нас у Господней кары. II. Под Змеиною горой…
Добрынюшке-то матушка говаривала, Да и Никитичу-то матушка наказывала: – Ты не езди-ка далече во чисто поле, На тую гору да сорочинскую, Не топчи-ка младыих змеёнышей, Ты не выручай-ка полонов да русскиих, Не купайся, Добрыня во Пучай-реке, Та Пучай-река очень свирепая, А середняя-то струйка как огонь сечёт! Былина «Добрыня и Змей» Призвание варягов Русь глядела на север, на юг и на запад, А с востока текли на неё племена, И наживы, и гари дурманящий запах На раздолье степном обрывал стремена. В разоренье жила, в стыдобе и позоре, Вечно предана, продана, вечно в беде; И струилось слезами горчайшее горе У печальных мужей по седой бороде. И коптила быков, да не ведала сыти. Вороваты, продажны и лживы князья; И варягов зело умоляла: – Придите! Нам без власти разумной да честной – нельзя! А варяги, что морем ходили бездомно, Не считая смертей, не пугаясь утрат, Не надеясь на поле, на падшие зёрна, Были сами надёжны, как друг или брат. И дубовым кормилом в ночи шевелили, То звезду расплескав, то луны зачерпнув, И волна, рассечённая, брызг изобильем Освежала орла деревянного клюв. А под солнцем по борту щитами сияли, И победные копья стояли торчком, И не смели к могучим приблизиться дали, И спешил расступится лесной окоём. И на зов поспешали, суровые, в силе, Потому, что и Киев в крови, и Валдай, Потому, что варягов на Русь пригласили, И зарю распахнули. И крик: – Воладай! Днепр играет по борту лохмотьями пены. И разбиты хазары у стен вековых. А варяги суровы, горды и надменны, И уже презирают холопов своих. Печали святогора Шлем в ручей обронил. Меч сменял на топор. А копьём обветшалую кровлю подпёр. Всё на свете проспал, проиграл, прокутил. На Савраску взобрался и вовсе без сил. На коне выезжает седой Святогор. Старику и трава, и деревья – в укор. И выглядывал люд из бревенчатых изб: Мол, и мы погулять да развлечься могли б, Мол, и нам богатырский знаком аппетит. Да и сон богатырский кому повредит? И по что нам такого кормить, ублажать, Если не с чем уда лому двинуть на рать? Хоть и свалит шеренгу, ладонью рубя, Семерых не нанижет, коль нету копья, А поскольку в пропаже высокий шелом, Нечем даже боднуться с нахальным врагом. Где ты половцев страх и ногайцев гроза? И молчит Святогор, и отводит глаза. Стыдно вспомнить, как буйствовал в пьяном поту, Как из пола кухонного выдрал плиту И под голые крики: «Пожар!.. Караул!..» На соседскую баньку в сердцах зашвырнул. Из хоромов на площадь повытолкав пир, Медовуху бадейкой трёхвёдерной пил. А с женою, ему телесами под стать, Развалил на дубовых подпорах кровать. Догадался, скромняга, на печь перелечь, Покряхтела под ними и рухнула печь. В степь ночную сбежали: – Земля, потерпи! — И под вечер проснулись в объятьях степи. Эй, Савраска, полегче в дозоре ступай, Закраснелся цветами земной каравай. Загудела пчелиной работой заря, Чтобы пасечник борти проведал не зря. А врагов не подпустит суровая мгла, Та, что хмурой чертой по степи пролегла. |
