3 «Ах, Анна, Анна! Что за скерцо!..» Волною пальчики бегут. А под окном в шлафроках немцы Покуривают: – Славно, гут! Скромна, пышна, опрятна Анхен, Свежайший розан на гряде. Нет, не Лопухиной, неряхе, Со швабкой спорить в красоте. Резвее не сыскать на свете, И рассудительная – в мать. Царь и в Голландии не встретит Задка круглей… Хотя, как знать? Воскресные порхают трубки Под яблоней среди ветвей. А Пётр целует Анну в губки, И от усов щекотно ей. Облапил, шепчет: «Эка малость? Европу осмотрев, вернусь…» По клавикордам заметалась — Полыни солоней на вкус. Замолкло лёгонькое скерцо. Не заиграет ли опять?.. Сопят, прислушиваясь, немцы. А впрочем, поздно… Время спать! Глава третья
1 Торг великий по Москве. С камкой, бархатом лабазник Подскочил к рябой вдове: – Не скупись, сударка! Праздник! — По церквам колокола, Что по рынку зазывалы. А пропился догола — Все одно – ступай в кружалы! Ну, а ножками обмяк, Волю пропил, как рубаху? Так по снегу на бровях Голову снеси на плаху. Палачу челом ударь, Чтоб подпрыгивали доски. – Православный люд, московский! Отбывают Государь На неметчину с бояры! В рундуках не требуха: Лалы, рыбья кость, меха, Серебро… Красны товары! И червонцы в кошелях, Чтоб соседу порадели, Чтоб француз, австриец, лях Поприветливей глядели. Для потехи буйных толп Повелел наш Царь болезный Каменный поставить столб О пяти рожнах железных… Как залётные шальны, С бубенцами под дугою Нынче – шутовской рукою — Свиньи в сани впряжены. Под коротконогий топ И кнута дурацкий выверт Скачет с Милославским гроб, Что ни свиньями ли вырыт? Хрюшка смирная, кажись. Боров лют, в постромках бьётся. – Эй, зеваки, берегись! Сторонись! Перевернётся! Вытряхнули труп, кладут Под помост, на коем плаха. С кожей содрана рубаха, Облепил плечо лоскут. Так смердит, что и калач В рот не лезет ротозею; Так смердит, что и палач Дёргает ноздрёй своею. Главаря пригнули – хрясь: – Циклер, свиньям поклонись ты! — (Пятеро, как декабристов?) В снежную дурную грязь Свиньям на обед скатились Головы цареубийц; А торчать на рожнах – милость — Уступили стаям птиц. А смутьянам не досталось, Чтоб в толпу – раба, раба! — Головы навзрыд смеялись С Государева столба. И уже под половицы С плахи, алой от стыда, Милославскому в глазницы Каплет жаркая руда. И румянец, как в морозы, Щёки мертвеца обжёг. И уже ни кровь, а слёзы Скачут по лохмотьям щёк. Пусть покается. Угодно. Полусгнил? Кнутом ошпарь! – Православные, сегодня Отбывают Государь! 2 В Москве на Кукуе с расхристанных клавиш За гаммами гаммы срываются в ночь… С Петрушею, увальнем, как-нибудь сладишь, Но как тебе, Анна, себя превозмочь? Корзины с цветами уже не обманут. За влюбчивость кто бы тебя ни корил, С паркета дворцового пылкую Анну На царское ложе не бросит кадриль. А было бы просто – немного притворства, Потворства рукам и покорства губам, Кокетства, безумства, жеманства, проворства. Цари – не послушны ли хитрым рабам?.. Вздыхающий шорох летящей коляски Уносит богиню кукуйских премьер В объятиях светлой приятельской ласки. И лошади весело скачут в карьер. И мило, и жутко ей!.. Пётр ли нагрянет, Оставив кошмарные бредни про флот? Счастливою быть так щекотно на грани, Где радость мгновенная и эшафот. Подставив лицо посвежевшему ветру, Как Анна смеётся, как весело ей, К намёкам посланника чувствуя веру, Бездумно катиться среди тополей. 3 Во царево во здоровие Пьёт Европа год и два! Путешествует Московия, Растормошена едва. В честь Петра петарды бухают, Грохот пушечной пальбы. Царь, напыжась, смотрит брюквою, Не охочь до похвальбы. Из огней бенгальских слово: «Пётр!» – зажглось. Кричим – виват! И на взятие Азова Полыхает транспарант. В голландской парусиновой таверне Разноязыкий говор матросни. Хозяин зуб сломал на соверене: Опять фальшивый. – Эй, вина плесни! — Иной закажет отбивную с луком, Свиное ухо спросит, а другой «О море», знай, горланит и по юбкам Подружку хлопнуть норовит рукой. Негоциант в мошну ссыпает перлы, Обманутый матрос хлобыщет ром. А пахнущие солнцем корабелы Всей гильдией пируют за столом. Окорока, нежнейшие на срезе, С телячью голову сыров круги, Медведя бок, на протвенном железе С картофелем печёные угри. Здесь каждое словцо солоновато И бранью переперчен разговор. Тесак за голенищем у солдата Равно с пиратской финкою остёр. Здесь Пётр как дома. С продувной шарагой То в драку ввяжется, то лишнего хлебнул И под рукой случившеюся шпагой Едва Лефорту горло не проткнул. Всемирный сброд! Изящный генуэзец, Губастый турок, долгоносый швед, Малаец жёлтый… Чтоб иных повесить — Единственно чего – верёвки нет. Здесь ругань может обернуться песней, А песня – поножовщиной лихой. Здесь русский Царь едва ли интересней, Чем шкипер с Корсики и черномазый бой. Кудрявый грек с фламандкой толстой пляшет. И кто потом его разубедит, Что у портовых шлюх нежнее ляжки, Чем у пелопонесских афродит? Корабелы – на пьяный кутёж мастера, Мореходства весёлые плотники, Заторчали шпангоуты из осетра, Чарка с грохотом катится под ноги. День торжественно бел! Возводи, корабел, Над заливом кораблики белые. Кавалеров твоих королев-каравелл Называет народ корабелами. Кучерявится золотом стружек вихор, Пилы жёстко скрипят над стропилами. Питер Бас по бушприту гоняет топор, Размахавшись ручищами длинными. Расходился! Широкая взмокла спина. Вот, захвачен работою грубою, Вскинул голову, Русь ли гиганту видна? — Так улыбкой сверкнул белозубою. Распахнулся кафтан, парусит на плечах; А на палубе солнечно, ветрено! Будет в трюмах пылиться и меркнуть парча От Стамбула до складов Антверпена. На причалах в падучей забьются шелка Азиатской диковинной птицею. У маркизы в гвоздике ладонь и щека, Чуть присыпаны мочки корицею. Жемчуг в бочках дубовых, маслины, табак, Джут, слоновая кость под рогожами, Медь брусчатая, шкуры, сиятельный лак, Апельсины в корзины уложены. Корабелы, искуснейшие в ремесле, Судоверфей пожизненно пленники… Подарили Америку – Старой Земле! Подарили Европу – Америке! |
