На Олонецкой верфи шесть фрегатов,
Шесть исполинов с грацией кита
До палуб размахнулись от хребта
С мечтой о парусах, о шкотах, вантах.
Поёживаясь на морском ветру,
Знакомятся вприглядку с облаками;
Растут, поскрипывая позвонками.
Тут не пройдёшься с трубкою во рту.
Пётр без камзола, в аглицкой рубахе,
Ботфорты сняв – ловчее босиком,
Покрякивает на крутом замахе,
Да так, что брёвна, брусья кувырком.
Да так, чти за одним другой вдогонку
Сливаются удары в гул и рёв,
И листопадом сходит на Олонку
Щепа из-под российских топоров.
Мешает пот. А где платок голландский?
В портках поди, в кармане боковом?
Лоб утирает Пётр, но не по-царски —
Топор не выпуская, рукавом.
Перекурить бы? Но суров подрядчик
(Грозит зануда – что твои князья).
Царь на Россию-матушку батрачит,
А чуть за трубку, слышится – нельзя!
И впрямь нельзя. Над пенным морем стружек
Растут фрегаты. Ясно, что нельзя.
В воронке трубку по Олонке кружит,
Святыня – Олонецкие леса!
А дичи, дичи множество: медведи,
Сохатые, олени, кабаны…
Лексашка дурно спит, охотой бредит,
За реку поглядит – глаза больны.
Измучила удалого забота:
– Мин херц, послушай как тетёрка бьёт?
Петр усмехнётся:
«Егерям охота,
Ну, а царёво дело – строить флот».
И только к ночи слаще благостыни,
Любви насущней, жёнушки милей,
Желанный отдых разгибает спины
И плотников, и статных кораблей.
К реке сойдя, присядут у лабазов,
Раскроют с табаком заморский ларь,
И крутит самокрутки Государь
Из отменённых давеча указов.
