Мы с Кнопфлером, удостоверившись, что всё в порядке, заляжем в криокамеры. Конечно, можно не дожидаться — согласно инструкции полёт по червоточине должны контролировать дежурные — но на «Артемиде» так заведено: капитан находится в командном центре, когда корабль входит в тоннель, а также — когда его покидает.

Целиком и полностью разделяю точку зрения Кнопфлера и тоже всегда присутствую в ответственные моменты.

Текущая смена состоит из самых опытных дежурных, им предстоит в течение двух недель нести нелёгкую вахту.

Когда-то давно тоже с этого начинал. Никогда не забуду свою первую тоннельную вахту: изнуряющие двенадцатичасовые смены чередуются такими же периодами отдыха. На самом деле, сил хватает только на то чтобы поесть, доползти до расположенной в соседнем помещении кровати, упасть и провалиться в кромешную тьму. В силу специфики физических условий, снов внутри тоннеля, как правило, не видишь. А если и видишь, то почти всегда кошмары. Перегрузки, тошнотворные визуальные и звуковые эффекты, возникающие внутри корабельного корпуса под действием полей тоннеля, — всего этого избегают те, кто проводит полёт в криокамерах.

Соответственно, тоннельная смена собирается из самых подготовленных. Эти пятеро ведут корабль только между червоточинами, а остальную часть путешествия отдыхают в своих каютах.

Через пятнадцать суток по корабельному времени, за несколько часов до того как «Артемида» покинет тоннель, они разбудят от анабиоза меня и Кнопфлера. Звездолёт вынырнет из червоточины под названием Мнемозина, в окрестностях Юлиании.

По абсолютному времени путешествие продлится более двух земных лет.

Мы почти доиграли, когда корабль вновь слегка дрогнул.

— Начинаем разгон, — доложил Эльдар. — Расчётное время вхождения в червоточину — девятнадцать минут тридцать две секунды.

Матиас, не отрывая взгляда от монитора, лихорадочно стучит по клавишам. Сидящий рядом с ним Ли растянул бледные губы в нервной улыбке:

— Завещание строчишь? — Перехватив мой напряжённый взгляд, одёрнулся, стал серьёзным и вернулся к работе.

«Артемида» начала забег. От прилагаемых усилий всё её тело вибрирует.

Нет, конечно же, не вибрирует, просто так кажется. Стремительная охотница на короткой дистанции. А червоточина — это лань, добыча, которую «Артемиде» предстоит настигнуть.

— До контакта осталось пятнадцать минут семь секунд.

Это похоже на бал, которым правят дежурные. Их работа напоминает концерт, где им отводится роль оркестра.

Матиас, словно пианист-виртуоз, самозабвенно стучит по клавишам, всецело отдаваясь этому занятию. Кажется, даже не замечает, что происходит вокруг, однако на самом деле всё слышит — он вводит параметры полёта.

Ли анализирует кривые корректировок скорости, ускорения и других лётных показателей. Будто играет на арфе — множество линий-струн, которые дёргает и приводит в порядок числа-ноты.

Эдгарс стоит перед пультом управления силовыми установками. Дабы исключить случайное нажатие кнопок, двигатели и наиболее важные узлы корабля включаются при помощи громоздких тумблеров. Нужно приложить некоторое усилие, чтобы поменять их положение. Иногда говорят — просто дань традиции, однако я считаю необходимостью и нелишней предосторожностью. Периодически Эдгарс щёлкает тумблерами, чем напоминает ударника, стучащего по небольшим гонгам и брускам ксилофона.

Дирижирует симфонией Эльдар — следит сразу за всеми экранами и наиболее значимыми показателями, отдаёт короткие команды. Старший в смене, он руководит процессом.

— До Шаммурамат — девять минут сорок четыре секунды, — отрапортовал Эльдар.

Я немного нервничал.

Всегда нервничаю перед входом в тоннель. Шутка ли — прыжок в сто сорок световых лет. Нужно быть всецело собранным, все расчёты должны быть перепроверены, а системы исправны.

Бывали случаи, когда что-то шло не так, как нужно, и гравитационными возмущениями корабли разрывало на части. Куски звездолётов попадали в разные тоннели, а потом их вылавливали в разных звёздных системах.

Но это, разумеется, не про нас. С нами такого не случится. Нужно думать о хорошем, ведь мы подготовились должным образом.

— До вхождения в тоннель — пять минут двенадцать секунд.

Напряжение нарастает.

Даже командор нервничает. Кнопфлер — матёрый капитан, но и он иногда волнуется. Видно по подрагивающему колену, по сжимающим карандаш рукам.

А взгляд уверенный, неторопливый, может быть, даже скучающий. Это успокаивает. Я устраиваюсь в кресле поудобнее и пытаюсь расслабиться.

— Внимание! — говорит Эльдар. — Начинаю обратный отчёт: пять… четыре… три… два… один!

Помещение озаряется вспышкой. Вокруг всё пошло разноцветными радугами. Сначала это были круги, потом они увеличиваются и расходятся в стороны плавными кольцами.

Через несколько мгновений, когда мы ещё набрали скорости, пятна света слились в длинные полосы вдоль горизонтальных линий, уходящих вдаль, куда-то далеко, в глубины космоса.

Мы вошли в червоточину.

Даже не знаю, от чего проснулся — то ли от холода, то ли от воя сирены, а может быть, причиной был запах гари.

Все три раздражителя являются признаками аварийной ситуации, и мне вроде бы нужно встревожиться, но я спокоен.

Какое-то время просто лежал, прислушиваясь к ощущениям. Ноги и руки слегка закоченели, кожу покалывало, но даже приятно — как после бездны забвения почувствовать себя живым человеком.

Почему-то напоминает хмурое осеннее утро в начале учебного года, когда родители будили в школу. Вставать-то не хочется. Кажется, ещё чуть-чуть, минутка в постели — и можно будет выспаться. Но родители неумолимы, громко разговаривают над ухом, пытаясь вселить в меня бодрость, вынуждают подняться с кровати…

Или университетские годы: гулянки до самого утра, а с рассветом — всё тот же подъём, будильник, играющий противную, надоедливую мелодию. Эта мелодия потом будет сопровождать целый день, навевая тоску, сонливость и раздражение. В принципе, то же самое, что и в школе: то же хмурое утро, та же необходимость идти куда-то в холод, та же неуютность, только причина недосыпа другая — взрослая причина…

В глубине подсознания замаячили ещё кое-какие образы: дымка забытья, укутывающая в голубые мягкие объятия, склонившиеся надо мной лица врачей…

Но тут же отмёл: не стоит об этом вспоминать. Не нужно, не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом. Зачем?

Вялость, бездействие, безучастное отношение к происходящему обусловлены физиологическими особенностями организма. Мозгами понимаю — что-то произошло. Возможно, серьёзная авария, может быть, находимся в опасности, и нужно что-то предпринять, но делать ничего не хочется. Инертность глубокого анабиоза, побочный эффект.

Скоро пройдёт. Отдаю себе отчёт в том, что через несколько минут приду в себя и начну действовать — решительно и обдуманно.

Обдуманно…

Несколько раз сжал и разжал ладони, подвигал стопами ног, размял конечности. Не дожидаясь, пока тело до конца оживёт, принялся рассуждать.

Гарь. Это явная авария. На исправном корабле гореть ничего не должно. А тут — запах палёного пластика. Это плохо. Да чего там плохо — это авария, очень плохо. Гореть, конечно, может всё что угодно: обшивка там, или проводка, может, и не такая значительная вещь, но всё равно тушить огонь нужно как можно скорее.

Сирена. Туда же. Возможно, пожарная сирена.

Для простоты будем считать, что так…

А почему не разбудили?

Собственно, самый главный вопрос. Я бы сказал — фундаментальный в создавшейся ситуации.

Ответ напрашивается достаточно очевидный. Либо все погибли, и некому меня будить. Либо всё не так уж плохо, ситуация совсем не критичная, и не сочли нужным поднимать меня из спячки.

Я — оптимист, поэтому будем придерживаться второго варианта.

Но всё же я проснулся. Почему?

Холод! Вот в чём дело! Я замёрз, а по идее такого быть не должно.