— Не будем тянуть кота за хвост, — резюмирует хозяин. — Ты, конечно же, слышал о новой программе социальной адаптации осуждённых?

Ах, вот оно что! До меня наконец доходит смысл происходящего.

— Да, — говорю я.

— Раз так, то ты должен знать, что представляет собой программа? — Начальник смотрит на меня вопросительно.

— Да, — отвечаю.

Ну, разумеется, знаю.

В нашей среде эта программа называется перепрошивкой сознания. По-другому — промывание мозгов.

По замыслу, процедура должна раз и навсегда поменять личность человека, заставить не совершать впредь противоправных действий. Однако, на практике, говорят, ещё ни один эксперимент не завершился успехом. Большинство испытуемых либо погибли, либо окончательно свихнулись, переехали из одного учреждения в другое — из тюрьмы в психушку. Некоторых, впрочем, действительно выпустили на свободу, но я слышал, что этих некоторых процедура превратила в овощей, в безвольные комнатные растения, которые самостоятельно в туалет-то сходить не могут.

— Несмотря на неудачи, наши учёные продолжают работу, — говорит хозяин воодушевлённо — это он умеет. — Внедряют новую технологию, и у неё, несомненно, большое будущее. Методика сводит риски к минимуму. По прогнозам, девяносто пять процентов процедур будут иметь положительный результат.

Я учтиво киваю в такт словам, и хозяин продолжает:

— Как ты понимаешь, отбор кандидатов весьма строг. Мы не можем оказать такую честь первому попавшемуся заключённому. Комиссия перелопатила сотни тысяч дел в поисках двух десятков подходящих осуждённых. И я рад сообщить, что ты оказался в их числе. Поздравляю!

— Спасибо, — едва выдавливаю из себя.

— Дело за малым. Тебе остаётся лишь дать согласие на участие в эксперименте.

Ничего не скажешь — равнозначный обмен. Если соглашусь, то они скосят мне срок и выпустят на свободу.

Но!

Если эксперимент провалится, то я могу просто погибнуть. Или того хуже — останусь до конца дней моральным калекой. Сидеть в кресле и, пуская слюни, тупо пялиться в окно.

Видимо, моё лицо не выражает одобрения или понимания всей прелести полёта научно-технической мысли, потому что хозяин спешно приводит дополнительные доводы:

— Кроме свободы, программа предусматривает трудоустройство участника эксперимента. Тебе на выбор будет предложено несколько должностей, вроде той, на которой работал, прежде чем попал сюда. Так-с… — Он заглядывает в моё дело. — Ага, техническая должность на межзвёздном корабле… Ну, насчёт межзвёздного — не знаю, но на космическом точно что-нибудь найдут. Техник, а со временем, может быть, инженер. Что скажешь?

Я опускаю глаза.

Смотрю на свою грязную робу, всю в бурых разводах радиоактивной пыли. На ободранные руки, пропитанные насквозь машинным маслом. На изорванные ботинки.

— Я согласен.

А кто бы на моём месте не согласился?

Климатическая система космического корабля — это сложный программно-аппаратный комплекс, отвечающий за поддержание необходимых условий на борту. Как и большинство систем, она имеет множество подразделений и надстроек, одной из которых является система контроля среды криокамер. Как правило, специалисты считают эти две системы независимыми друг от друга, но для меня всегда очевидным был другой факт: вторая не будет работать, если первая не исправна.

Почему обычно заостряют внимание на криокамерах? Ответ на поверхности: выдерживать температурный режим именно в них — очень важно, потому что большая часть обитателей межзвёздного корабля почти всё время полёта проводит в состоянии криоанабиоза. Прежде всего, это относится к той части путешествия, во время которой звездолёт совершает прыжок по червячной дыре. В этот момент экипаж корабля, за исключением дежурной смены, должен находиться в криосне. То же самое касается пассажиров, всех без исключения.

На самом деле, никакой это не момент, а достаточно продолжительный промежуток времени. Настолько продолжительный, что в некоторых системах отчёта проходят годы. Однако людям на корабле кажется, что прошло несколько часов или дней — таков принцип относительности в действии.

Чтобы не испытывать далеко не приятные ощущения, а также последствия перегрузок от разгона и торможения корабля, существуют криокамеры — удобный инструмент, дарующий сон и покой путешественникам космоса.

Разумеется, столь сложный механизм, имеющий крайне важную и ответственную функцию, требует бережного ухода и чуткого контроля. Стоит температуре в криокамере чуть снизиться, как в организме находящегося в ней человека произойдут необратимые изменения, проще говоря — он замёрзнет. Температура выше нормы не позволит поддерживать криосон — на этот случай предусмотрена аварийная система, в случае чего запустит процесс пробуждения и выведет человека из анабиоза, что опять же связано с дополнительным дискомфортом.

На «Артемиде» климатическая система барахлит с самого начала. Вероятно, правильнее будет сказать «с самого начала моей службы на катере», ибо только за этот период могу отвечать достоверно. Но я настолько измучен борьбой за работоспособность системы, что, как правило, употребляю более короткую формулировку — «с самого начала», таким образом подразумевая момент ввода «Артемиды» в эксплуатацию.

Я — главный инженер корабля, и у меня работа такая — налаживать оборудование. На небольших катерах вроде «Артемиды» главный инженер — это и механик, и электрик, и программист, и всё это в одном лице.

Короче, работы хватает.

Сегодня в жилых помещениях опять начала расти температура, за что получил очередной нагоняй от капитана. Командор Кнопфлер всегда так делает: даёт втык, я иду и ремонтирую. Потом опять что-то ломается, командор опять даёт втык, я — ремонтирую. И так снова и снова.

На самом деле, давно советую командору поставить корабль на капитальный ремонт и поменять всю климатическую систему «Артемиды» на более современную, но он привык слушать командира отряда, а командир нашего Армстронговского отряда дальних космических сообщений — жуткий жмот и вообще неадекватная личность. Иногда кажется, что пошевелится только после того как «Артемида» разобьётся где-нибудь на просторах космоса или её обитатели замёрзнут насмерть в неисправных криокамерах. Тогда будет, конечно, поздно, но такой уж он человек — командир отряда и страшный скряга.

Поругавшись с Кнопфлером, плюнул в сердцах, вооружился парочкой крепких выражений и пошёл в технические отсеки ремонтировать климатическую систему. Для осуществления операции взял с собой одного из самых толковых ребят коллектива — Марка Бартона.

Мы прошли, а местами — проползли, топливный отсек, потом — помещение компрессорной и, наконец, попали в нужное отделение, где рядком расположились пузатые бочки термомодулей. По моим прикидкам, один из них вышел из строя.

— Гленн, а это что такое? — спросил Марк, попинывая ботинком металлическую ёмкость.

— Гелий, — ответил я и зевнул.

— А зачем он тут? Не видел упоминаний гелия в технологическом цикле… — Марк почесал затылок.

— Ты смотрел документацию по технологическому циклу климатической системы? — Я одобряюще на него посмотрел. — Похвально!

— Ну, так, заглядывал… — Марк заскромничал и опустил взгляд.

— Всё равно — молодец! Ты совершенно прав — к климатическим системам гелий не имеет никакого отношения. Это — компонент резервной топливной установки. Находится ёмкость тут ввиду конструктивных особенностей катера. Короче — не нашлось места в топливном отсеке.

Я усмехнулся. Заметив, Марк тоже заулыбался.

Туповатый он всё-таки. Но смышлёный.

Как так? Вот я дал: туповатый, но смышлёный…

Попробуем разобраться. Туповатым назвал его потому, что задаёт много вопросов, а вовсе не в силу интеллектуальных способностей. А вопросы задаёт из-за того, что хочет всё узнать и постичь. В целом, молодец парень — старается. Пожалуй, самый способный из моих охламонов. Меньше двух месяцев с нами, всего-то второй полёт на «Артемиде», а разбирается в корабле не хуже опытных инженеров.