Вечеринка прошла в атмосфере уныния и всеобщего мрачного настроения. Не смогли оживить ни Стивен, который много шутил, ни Гленн, долго и увлечённо рассказывавший о своей концепции прямолинейного течения времени, ни Габриэль, призывавший всех веселиться и танцевать.

Шутки Стивена были глупыми, наигранными и совершенно не уместными. Стивен сначала старался не обращать внимания на кислые физиономии, потом обиделся и стал налегать на спиртное.

Гленн, которого отсутствие слушателей не очень-то и смущало, не отставал в количестве потребляемого алкоголя. В конце концов, дошёл до стадии, когда внятная речь и связанные между собой мысли — это уже нечто недостижимое. После чего скромно присел в угол зала, но ещё долго не оставлял попыток продолжить рассказ.

Габриэля же попросту все игнорировали.

Марк весь вечер держался особняком. И от коллег, и от меня. Стоял в стороне от основного действа, ел маслины и пил мартини, изредка огрызался на разглагольствования Стивена. Особенно когда тот имел неосторожность пройтись по «Одарённому», экипаж которого считал компанией трусов и лоботрясов.

В какой-то момент я потеряла его из виду. Обведя взглядом наше, прямо скажем, немногочисленное сборище, поняла, что Марк незаметно улизнул, скрылся в неизвестном направлении.

Я решила, что дальше так продолжаться не может и мне просто жизненно необходимо поговорить с Марком, вызвать на откровение, а дальше — будь что будет. Если не доверяет или что-то скрывает, то чем раньше об этом узнаю — тем лучше. Даже если разлюбил — пусть скажет напрямую.

Я покинула кают-компанию и побрела по тёмным коридорам «Артемиды». Казались мне мрачными и холодными. Всё на этом корабле стало каким-то безжизненным, как и наше бытие — долгое, вялотекущее и лишённое всякого смысла.

Когда вошла в его каюту, Марк полусидел-полулежал на кровати, спустив одну ногу на пол. В одной руке — бутылка мартини, в другой — пачка листов, скреплённых в уголке канцелярской скобкой.

Услышав шаги, он встрепенулся, тревожно на меня посмотрел, после чего невозмутимо вернулся к чтению.

— А, это ты… — только и произнёс Марк.

Мне показалось, что тон недовольный, словно пытается сказать, что отвлекаю.

Я застыла в дверях, не зная, с чего начать, а Марк как будто бы не обращал на меня никакого внимания.

— Что ты читаешь? — тихо спросила я, стараясь выглядеть как можно скромнее и ненавязчивее.

— Да, так… ничего… — ответил, не поднимая головы. Потом всё-таки взглянул, вымученно улыбнулся и добавил: — Техническая литература. Про топливную систему.

— Я тебе помешала? — Я потупила взор. — Ты хотел побыть один?

— Ммм… Нет… Скорее нет, чем да, — сказал Марк, но я поняла, что помешала.

— Может быть, мне уйти?

— Нет, ну что ты… — Поднялся с кровати и приблизился ко мне, крепко обнял.

Впервые за последнее время почувствовала его нежность, что нужна ему. Объятие не было просто формальностью, в нём было тепло. Марк увлёк меня к кровати, заставил присесть и сам сел рядом.

— Мы так мало разговариваем, — пожаловалась я, понимая, что сейчас расплачусь. — Так мало времени бываем вместе. Что происходит? Что-то не так?

Вновь обнял — ещё крепче.

— Всё хорошо, радость моя, — прошептал Марк. — Дело в том, что… Ну как тебе объяснить?.. У меня в голове появилась идея. Полностью захватила меня, не могу думать о чём-то другом. Это временно, это пройдёт.

Висевший у меня на шее тяжёлый камень в один момент исчез. Провалился куда-то вниз, в пустоту. Слова Марка не вызывали сомнений, я верила ему. Эти слова оказались самым радостным, что было у меня за последнее время.

— Это правда? — не веря в своё счастье, спросила на всякий случай. — Ты меня не разлюбил?

— Нет, конечно, не разлюбил. — Марк улыбнулся, как взрослые улыбаются детским страхам.

На душе стало спокойно и легко. Я обняла Марка и положила голову ему на плечо.

Мой взгляд упал на бумаги, которые он читал до этого. Прошла, наверное, целая минута, прежде чем поняла, что передо мною вахтенный журнал «Одарённого».

Тепло и умиротворённо.

Кажется, это называется негой. Мои растрёпанные по подушке волосы щекочут лицо. Совсем чуть-чуть, ненавязчиво. Я обнимаю Марка, всем телом ощущая каждую клеточку его тела. Очень чувственно — прикасаться к нему, сильному и могущественному.

Я приподнимаю голову и заглядываю в его лицо.

Как это красиво — одухотворённый, задумчивый лик увлечённого и умного человека. Такое солнышко, рассматривающее звёзды.

Какое-то время назад Марк включил стереографию, и пространство комнаты наполнилось захватывающими дух звёздами, вращающимися вокруг них разноцветными планетами, далёкими яркими галактиками и неясными, будоражащими воображение туманностями.

Странно находиться среди всего этого благолепия и не иметь возможности вживую насладиться его красотой. Раньше, путешествующие по морю люди могли запросто выйти на палубу и разглядеть места, мимо которых проплывают. У нас же такой возможности нет — в маленькие иллюминаторы, имеющиеся далеко не в каждой каюте, много не увидишь. По закону подлости, самое красивое проходит мимо, когда мы спим или заняты работой — по крайней мере, у меня всегда так получается. Когда же я свободна и жажду насладиться прекрасным, в окошке обычно ничего интересного не показывают — просто кусочек чёрной пустоты, безжизненное, безвоздушное пространство.

Марк тихо и увлечённо рассказывает о разворачивающихся перед нашими взорами картинах: про Неоновое созвездие, яркой цепочкой уходящее вдаль, про Землю — колыбель человеческой цивилизации, про её сестёр-близняшек — Ауру и Конкордию, чрезвычайно похожих на Землю, но находящихся далеко-далеко, совсем в других галактиках.

Я довольно слабо воспринимаю детали рассказа, иногда поддакивая Марку словами «ага», «да-да», «это так интересно, продолжай», улавливаю лишь общее настроение. Но Марк — рассказчик столь талантливый, что почти физически ощущаю движение звёзд и планет по тёмному, но ласковому и мягкому пространству.

Марк заметил, что я за ним наблюдаю, и ненадолго замолчал. Потом повернулся, внимательно и серьёзно посмотрел мне в глаза и вдруг спросил:

— Ты когда-нибудь хотела что-то поменять в своей жизни?

Как это всегда бывает, подобный вопрос поставил меня в тупик.

— Ну, не знаю, — промямлила, — может быть…

— А я бы хотел, — решительно сказал Марк. — Об этом я и думаю. Вообще-то, и раньше задумывался. Когда был там… Ну, ты знаешь — где.

— Да, — с замиранием в голосе ответила я.

— Вот… — протянул Марк, не решаясь продолжить.

Видимо, не уверен, что стоит рассказывать дальше. Полагает, что сказал лишнего.

К тому моменту я уже догадывалась, к чему клонит. Чтобы подтвердить свои худшие предположения, но, всё же надеясь на то, что ошибаюсь, осторожно спросила:

— Но ведь ничего нельзя поменять. Зачем же мучить себя?

— Можно, — с ещё большей решительностью и уверенностью ответил Марк. — В этой истории есть ещё одна, последняя, страница, о которой ты ничего не знаешь. Впрочем, не только ты — об этом не знает почти никто. Но прежде чем я что-либо сделаю, хочу, чтобы ты всё знала… Я уже рассказывал тебе о том, что раньше служил на межзвёздном корабле… — Замолчал, ожидая ответа.

— Да, — прошептала я. — Ты говорил.

Но он опять молчит. Опять сомневается, нужно ли мне знать всю историю.

— Марк, не молчи! — попросила я.

— Я был на «Одарённом». В тот самый рейс к Юлиании. В тот самый рейс, которого мы с нетерпением ждём.

Я посмотрела ему в глаза.

Да, и раньше догадывалась. Марк давно выказывал излишнюю, казавшуюся мне странной и подозрительной, осведомлённость о деталях того рейса и в целом — об «Одарённом». Сюда же можно отнести нервозность и раздражение, которое охватывало Марка, когда речь заходила о звездолёте.

Я гнала от себя тревожные мысли, но, как оказалось, напрасно. Не стоит избегать данности, того, что и так очевидно, нельзя спрятаться от проблемы, которая рано или поздно, но встанет перед тобой.