В самом деле, Северная Азия имеет свои характерные особенности. В V тысячелетии китайцы, проживавшие в районе Барколь (Чанчжи), селившиеся по соседству с пустыней Гоби, обитавшие поблизости от отрогов Алтайского хребта и на юге современной Монголии, использовали в землепашестве присущие только им приемы. От индоевропейцев они отставали при этом на два, а то и три тысячелетия. Однако дело в том, что до всего китайцы доходили сами[67]. Доказательством тому служат древние поселения и отличающаяся от индоевропейской религия, которую практиковали местные жители. Конечно, не имея письменных источников, мы не знаем, какой она была. Во всяком случае, можно предположить, что китайцы, проживавшие на севере страны, верили в бессмертие души, ибо оставляли в захоронениях еду и домашнюю утварь[68]. Ничего исключительного для того периода мы не видим в культе плодородия, подтвержденного многочисленными изображениями половых органов, в представлениях о космическом цикле, полученных благодаря познанию закономерностей смены времен года. Как бы там ни было, археологи нашли керамические изделия в форме домиков, служивших одновременно похоронными урнами и «домами родителей». Некоторые ученые сошлись во мнении, что культ предков у китайцев восходит по крайней мере ко II тысячелетию до н.э. Однако каждый народ создает свои предания в зависимости от окружающего его мира. Например, религия, которую позаимствовали китайцы, проживавшие на севере страны, отличается от той, которую практиковали индусы с берегов Ганга. Иными словами, когда сюда пришли первые буддийские миссионеры, им пришлось трудиться на «вспаханных полях», совсем не похожих на благодатную почву Индии.
По всей видимости, освоение западной Сибири индоевропейскими народами началось около II тысячелетия до н.э. Как раз к этому периоду относятся остатки первых найденных археологами немногочисленных поселений индоевропейцев, которые, видимо, не стремились насаждать свою культуру[69]. Мы ничего не знаем об их отношениях с местным населением[70]. И можем поэтому утверждать, что местные верования унаследовали некоторые элементы индоевропейской религии. Так, во времена правления династии Шан-Инь (1751—1028 гг. до н.э.) выросли целые города со своими торговыми и административными центрами, возникла письменность, укрепилась власть, появились высшие военные чины. Китайский пантеон заметно отличается от индоарийского: во главе находится верховный бог Ти или Шан-ди (Повелитель или Верховный Повелитель), божество плодородия и дождя, обожествленный первопредок. Похоже, религия возникла на основе существовавших со времен неолита языческих верований, в которых помимо культа предков почиталось плодородие и приносились ритуальные жертвы: в королевских захоронениях рядом с костями животных археологи находят многочисленные человеческие скелеты, «по всей видимости, умерщвленных с целью препроводить Государя в мир иной»[71]. Вера в бессмертие души никогда не будила в человеке чувство сострадания к ближнему. В особенности если речь шла о бессмертии души правителя.
Современного европейца трогает культ предков, как проявление сыновней привязанности и почтения к старшим. Однако он чаще всего забывает о том, что в те далекие времена «некоторое почтение к предками выказывали лишь знатные люди, ибо считалось, что только у правящего класса существует душа, имеющая право на бессмертие. У тех людей, кто относился к знати, было даже две души: одна имела естественное начало и представляла собой дыхание, витавшее после смерти вокруг тела покойника, вторая же возносилась на небеса в виде духа, способного существовать только за счет приносимых потомками похоронных даров»[72]. И ими становились простые крестьяне: на земле охотно жертвовали жизнью простолюдина, чтобы продолжить небесное существование души аристократа. В те далекие времена считалось, что у простого человека не могло быть души, также, как принято думать порой в XX веке в некоторых странах. Похоже, душа была роскошью, которую не всякий мог позволить себе иметь. Так что нам стоит умерить восторги по поводу древнего культа предков.
Последний император из династии Шан по имени Шеу-синь прославился пьянством и жестокостью. By Ван, вождь одного из племени полукочевников, о котором упоминали исследовавшие эти земли первопроходцы, знакомые нам по фильмам Акиро Куросавы, одержал победу над императорской армией. О нравах той эпохи, не лишенных, однако, некоторых достоинств, свидетельствует легенда: возвратившись в свой дворец, пьяница и тиран поднялся на террасу и, надев на себя ожерелья из жемчуга и яшмы, бросился в костер. Обезглавив королевский труп «великим желтым топором», By Ван основал свою династию под названием Чжоу. Во времена правления наиболее продолжительной в истории Китая (1028—256) династии религиозная концепция представления о Добре и Зле приобрела в Китае более конкретные формы. Так, шанский бог Шан-ди, превратившись в Тянь (Небо), обрел индивидуальность по образу и подобию человека, что приближало его к богу трех восточных монотеизмов Аллаху. С Большой Медведицы он все видит и знает. Он не только следит за космическим порядком, но и присматривает за тем, как люди соблюдают моральные нормы. У нас нет свидетельств о том, признавал ли он за крестьянами право иметь душу; если это так, то верится с трудом.
И, как всегда, перед нами пример самого древнего проявления этического понятия, вдохновленного небом. Ничего удивительного, такую же схему мы можем встретить и на других этапах исторического развития, о которой пойдет речь в следующей главе нашей книги, посвященной Ирану: как только в централизованном государстве устанавливается тоталитарная власть, тут же короля, императора или царя объявляют «полномочным представителем неба», и законы, по которым он правит страной и вершит правосудие, считаются начертанными на небесах. Иными словами, власть присваивает себе абсолютное право решать вопросы Добра и Зла.
Существовало ли в те далекие времена понятие абсолютного Зла, которое могло бы быть противовесом диктату императорской власти? К сожалению, мы не располагаем достаточными данными о китайских верованиях той поры, однако до нас дошли некоторые сведения о первородной «ритуальной ошибке», внезапно разделившей Небо и Землю. «Поддерживавшая небо гора неожиданно превратилась в равнину»[73]. Вот вам уже и грусть по утраченному раю; отсюда рукой подать до такого понятия, как Зло и его воплощение в образе дьявола. Во времена правления мифического императора Яо «в мире не было порядка». Его сын Ю «прорыл траншеи, отвел воды, загнал змей и драконов в болота»[74]. Змеи и драконы были противниками правопорядка и представляли собой предвестников Зла, с которым могла успешно бороться только императорская власть.
Древний как мир процесс узурпации Зла, так же как и Добра, начался с образования первых государств с централизованной формой правления. Однако он не мог длиться долго из-за философских учений, проповедовавших отказ от земных радостей, как в Индии, или из-за политики, проводимой при установлении демократии, как в Греции. В Китае с огромными феодальными владениями буддизм, представляющий Зло и демонов плодом человеческой фантазии и проповедующий равенство людей и терпимость к другим религиям, не мог сразу прижиться. Отсюда, как мы дальше увидим, и идет главное отличие китайского буддизма от индусского, оказавшегося во враждебном к нему окружении.
Случилось так, что, когда в Китай пришел буддизм через три столетия после того, как он укоренился в Индии, то есть в III веке до н.э., там уже и думать забыли об устаревшей и кровавой религии, о которой было сказано несколько слов на страницах этой книги: ей на смену пришло китайское философско-религиозное учение под названием «даосизм». Появление даосизма — VI век до н.э. — совпало с зарождением великих религий Востока. Его основателем считается полулегендарный мудрец Лао-Цзы, почитавшийся как наместник Бога и воплощение духовного начала — «пневмы». Такое посмертное возвеличивание человека англичане назвали звучным словом transmogrification, которое и в самом деле универсально. В наше время известно, что Лао-Цзы был образованным человеком и был хранителем библиотеки[75].
