И вот оказалось, что всем можно смотреть на цыган и медведя, а им нельзя! Обидно! Вот и решили тайком сходить.
Это всё Ерина. Дуняша сама ни за что бы не решилась. Потому как страшно.
– Нюра Кубатина рассказывала, что цыганка там есть, курит трубку и гадает. Вот бы нам погадать. Да, Ерина?
– И что она нагадала?
– Жени-ха!
Когда приблизились к огням, Дуняша окончательно заробела, и Ерине пришлось опять тянуть её за руку.
– Да, что ты? – топнула ногой на вконец остановившуюся сестру Ерина.
– Страшно.
– Ну так иди домой! – Ерина знала, что та одна по полю не пойдёт. Но и взбодрить её не мешало бы. Так и случилось.
Дуняша оглянулась на оставшееся позади село. И назад страшно. Уж лучше с Ериной. Та никого не боится.
Но и Ерина сильно волновалась. Так, что приходилось и себя упрекать в трусости. Но не вслух. Если узнает Дуняша, что не одной ей страшно, ещё пуще забоится. И тогда уж точно не дойдут.
Наконец, вошли в освещенный круг первого костра.
Цыгане сидели вокруг огня. Женщины в ярких пышных одеждах, дети, мужики. У одного из них в руках был незнакомый девушкам музыкальный инструмент, отдалённо напоминающий балалайку. От что-то наигрывал протяжное и печальное, женщины мотив подхватывали и тянули уж совсем уныло. Казалось, они не ждали больше гостей, поэтому даже Ерина почувствовала себя совсем неловко и остановилась.
«Балалайка» замолчала, цыгане повернулись и оглядели гостей: в свете костра стояли две девушки, одна с виду цыганка, но одета в красный русский сарафан, вторую не сразу и разглядишь, пряталась за спиной подруги.
– Бахталэс! Мишто явъЯн! – донеслись до девушек непонятные слова, но они на это промолчали.
Позже об этом вечере у них остались совсем различные воспоминания, общими были лишь обрывочность и нереалистичность. «Как во сне!» – вздохнёт, бывало Дуняша. «Это точно» – мысленно отзовётся Ерина.
…Навстречу девушкам вдруг выскочили маленькие цыганские дети и потащили их за руки к костру…
… К Ерине обращались на незнакомом цыганском языке, и она лишь позже поняла, что её вначале приняли за свою…
… Кто-то в цветастом одеянии увлёк Дуняшу чуть в сторону, к повозке, и Ерина старалась не выпустить сестру из поля своего зрения. Мало ли что?..
… Старая седая цыганка, непрерывно пыхтя дымом из трубки, расспрашивала её о семье. Ерина и сама потом не могла вспомнить, что рассказала, а что удалось утаить…
Потом сёстры вновь воссоединились и долго слушали цыганские песни, любовались молоденькой цыганочкой, которая, как яркая бабочка кружилась у костра. А потом в пляс пустились многие, и Ерину увлекли в круг маленькие черноволосые девочки. У неё совсем ничего не получалось, но было весело…
Домой возвращались поздно.
– Мне тоже нагадали! – поделилась своей долей впечатлений Дуняша.
– Что?
– Белявый, сказали, будет у меня жених, – хихикнула Дуняша.
– Уж не Матвеюшка? – поддержала смешок и Ерина.
– Да ну тебя, дурочка какая-то, – засопела носом обиженная Дуняша.
В хату забирались тем же путём. Никто не проснулся и не узнал.
Напрасно, оказалось, волновалась мать, кровь бродячая не позвала в дорогу Ерину, потому что сердце девичье уже крепко-накрепко было привязано к своему, деревенскому, и очень пригожему парню.
Но со старой цыганкой Идой всё же завела знакомство. И продолжилось то знакомство на следующий день, когда Ерина и Дуняша решили корзинку земляники отнести в благодарность за ночное гостеприимство и за белявого обещанного жениха. И продолжалось то знакомство несколько дней, пока цыгане не отправились дальше.
А потом каждый год, сделав какой-то непонятный цыганский крюк, этот табор неизменно, где-то в середине лета, возвращался на несколько дней в их места, и Ерина неизменно проведывала своих знакомцев, которых со временем у неё становилось всё больше. Ида научила её некоторым цыганских хитростям, а цыганские девушки подарили ей пёстрый наряд. А петь и танцевать Ерина тоже научилась. Это оказалось совсем не сложно.
Глава 9
– Здравствуй, Матвеюшка, – как всегда при встречах с этим несчастным парнем поздоровалась Дуняша.
И в ответ, как всегда, на неё вскинулись большие серые глаза, тут же опустились и парень вновь обратил всё внимание на своё занятие. А занимался он, Дуняша сощурила глаза, пытаясь разглядеть объект внимания Матвеюшки, вроде, бабочкой. Обычная, красно-коричневая с пятнышками-глазками. Только, кажется, только что родившаяся, крылья были ещё не расправлены. Вот и всё, что удалось разглядеть Дуняше.
Большинство сельчан, смеялось над Матвеюшкой. Дурачок деревенский. Как тут остаться серьёзным? Но Дуняша никогда не смеялась. Ей всегда, сколько она себя помнит, жалко его было. А чего жалеть? Она и сам не знала, только слёзы часто наворачивались на глаза, и она их тщательно скрывала и от Матвеюшки, и от других встречных.
Говорят, родился он здоровым, рос, ничем не отличаясь от других, но что-то случилось, теперь он такой.
Кто не знает, удивляется: красивый, высокий, крепкий. Вон, какие плечи широкие. А ума нет. Совсем. Даже разговаривать не умеет.
Дуняша видела немых. Те, хоть и не разговаривают, но мычат, пытаются что-то объяснить, руками показывают. А Матвеюшка ничего не пытается объяснить ни руками, ни мычанием.
Когда-то Ерина посмеялась над Дуняшей, что цыганка ей белявого жениха нагадала, а в деревне самый белявый Матвеюшка, белявее не найти. Ох, и рассердилась тогда Дуняша, даже поплакала тайком, вдруг правда. Ей его хоть и жалко, но муж должен быть умным. Иначе как проживёшь? А ещё мужа полагается любить. А Матвеюшку Дуняша не любила. Во всяком случае не так, как мужа.
Но теперь можно не бояться. Потемнели с возрастом волосы у Матвеюшки.
Но лицом почти не изменился. Всё такая же светлая добрая улыбка, которая предназначена неизвестно кому. Людям Матвеюшка не улыбался.
А любила его Дуняша по-другому. Случай свёл их вместе – рыб спасали.
Вот узнал бы кто-нибудь и над Дуняшей так же смеялся бы. Но, к счастью, никто не узнал.
Весной пошла она на речку полоскать бельё, река недавно вновь в берега вернулась после весеннего разлива. А в низинке на берегу рыба плещется. Оставшаяся лужа обмелела, вот-вот совсем в землю уйдёт или высохнет, а рыбе некуда податься, обманулась она.
Дуняша сначала обрадовалась, ну-ка сегодня столько рыбы домой принесёт, давай думать, во что её собирать. Но пока думала, заглянула в рыбий малоподвижный глаз, что смотрел в небо, и такая рыбья тоска ей представилась, что из собственных уже глаз брызнули слёзы.
Не раздумывая больше, стала ту рыбу хватать, да в фартук, а набрав несколько штук, в речку её сносить. Собирала, носила и не сразу заметила, что рядом с ней бегает Матвеюшка и тем же самым занимается.
Так вдвоём и перетащили всю рыбу в речку.
Стыдно немного стало Дуняше, как бы кто не заметил – засмеют. А то и дразнить станут Матвеюшкиной невестой. Быстро тогда собрала свои корзины с бельём и ушла полоскать в другое место. Но сама мыслями возвращалась к парню не раз. В деревенском дурачке почувствовала родственную душу.
Дуняша была жалостливая. А как такой прожить? В деревне люди покрепче сердцем, над каждым цыплёнком и поросёнком слёзы не проливают. А Дуняше страшно признаться, что не только над животинкой, но и над травкой, и над деревцем, и над цветочком-одуванчиком её сердечко замирает, не разрешает сорвать-наступить. Одним словом, дурочка. Но что сделаешь? Надо только, чтобы никто не узнал. Матвеюшка узнал. Но тот не скажет.
Уж давно дурачок деревенский с бабочкой позади, а мысли девушки всё про него. Как ему жить придётся, когда он один на свете останется? Пропадёт…
Родители Матвеюшки померли, остался он вдвоём с бабкой. Бабка старая, он неумный, вот беда.
Пробовала барыня его приспособить к своему хозяйству, такая силища пропадает, но ничегошеньки у неё не получилось. Не приспосабливается он к работе. Побить приказала его тогда, но потом поняла, что хоть убей, толку не будет, плюнула и оставила в покое.