Я пообещал:

— Постараюсь сделать все, что в моих силах.

Финны поблагодарили и ушли.

Стоило мне позвонить Мессингу — и исчерпывающие данные о разыскиваемом финне были бы получены. Но я отлично знал, что и на своей территории вести игру надо по всем правилам, дабы не быть уличенным в двойной игре вражескими соглядатаями.

Прежде чем выехать в Ленинград, побывал в комендатуре, пограничном отряде и только после этого прибыл в город и доложил Мессингу о задании финской контрразведки. Нечего и говорить, что она получила через меня нужную ей справку, хорошо отредактированную Мессингом.

Каждый день приносил мне, коменданту «окна», доказательства, что я хорошо играю свою роль. Казалось, что погрешности не допускаются. Наши пограничники и мои «друзья» за кордоном не подозревают о моей двойной игре. Но я ошибся.

Мой большой друг комендант участка Александр Кольцов, знавший об особом задании, попросил зайти к нему.

— Что случилось? — спросил я его.

— Пока ничего не случилось, — спокойно ответил Кольцов. — Но новость неприятная. Мой помощник Бомов тебя подозревает. Ему не нравятся твои частые отлучки в Ленинград, и что ему особенно не понятно — почему ты, мой подчиненный, не ставишь меня в известность об отлучках. Я его сомнения, кажется, рассеял. Сказал, что ты лечишься у зубного врача и отъезды согласованы со мной. Но на дальнейшее учти. Будь осторожен. Каждый свой шаг рассчитай, каждое слово продумай.

Я и сам знал, что не просто обмануть бдительность советских пограничников.

Сколько приходилось проявлять изобретательности! Сколько потов сходило с меня, пока я три, а то и пять часов тратил на поездку до станции Парголово или Песчановка, в зависимости от степени важности гостя, и находился там до тех пор, пока не ликвидировал следы перехода через границу!

Опасность разоблачения подстерегала на каждом шагу. Но особенно она усилилась с прибытием на «окно» некоей Шульц-Стесинской, она же Мария Захарченко. Эта неуравновешенная авантюристка была образцом коварства и вероломства. От нее можно было ожидать подвоха на каждом шагу.

Как-то раз, почти на самой границе, Шульц-Стесинская потребовала вернуться обратно к станции железной дороги для поисков оброненного ею пистолета.

— Вы должны вернуться, слышите? Это вам я обязана падением из саней. Не будь этого, и пистолет лежал бы на месте.

— Но граница не место для прогулок, — зло ответил я. — Если вы будете настаивать на этом безрассудном решении, я откажусь от работы с вами. А кроме того, почему я не должен думать, что вы потеряли оружие с провокационной целью? Может, вы собираетесь раскрыть меня перед пограничниками?

Коса нашла на камень. Я был упрям, как финн, а эта тридцатилетняя женщина, производившая при первых встречах благоприятное впечатление, при дальнейшем знакомстве отталкивала своим чванством и спесью. Сколько высокомерия было в этой претендентке на высокую миссию — спасти Россию от большевиков!

Для нее я был просто холоп, которому достаточно окрика: «Иди вперед!», «Остановись!..» Трудно было сопровождать эту даму в ее «экскурсиях» в нашу страну.

Сколько нужно было иметь терпения, чтобы не нагрубить! Приходилось держать себя в крепкой узде. И я нашел отличное средство — упрямство и медлительность.

Я не знал тогда, что Шульц-Стесинская проверяла надежность «окна». И то, как я вел себя с нею, позволило белобандитке уверовать в благонадежность коменданта.

Как-то Мессинг сказал:

— А здорово ты, Иван, зарекомендовал себя «своим человеком»! Знаешь, какую оценку тебе дала мадам Стесинская? «Хоть и очень упрямый, но осторожный!»

Чтобы укрепить за рубежом мою репутацию, руководство ОГПУ решило выпустить из тюрьмы и переправить через меня за границу одного родственника Врангеля. Этот умственно слабый человек для нас не представлял никакой ценности.

Но в Париже и он замолвил слово за коменданта «окна»: «Хорошо меня переправил через границу!»

Шел второй год моей работы комендантом «окна в Европу». Было трудно, очень трудно! И кто знает, может быть, было бы еще трудней, если бы мои действия ие направляли такие опытные советские контрразведчики, как Мессинг, Старов, Артузов… Если бы не служили щитом мои товарищи — пограничники Паэгле, Кольцов, Орлов. Это они отводили угрозу разоблачения со стороны своих же товарищей.

После инспекционной проверки «окна» Шульц-Стесинской английская «Интеллидженс сервис» окончательно уверовала в безопасность перехода через границу сквозь «окно».

В начале сентября меня вызвали на Гороховую, 2. Среди известных мне чекистов, под чьим руководством я работал эти долгие месяцы, присутствовал представитель ОГПУ Пилляр.

Разве мог представить себе тот, кого здесь так нетерпеливо ждали, что ему готовится такой прием! Что о его безопасности пекутся самые опытные чекисты!

— С головы «гостя», которого мы ждем, — сказал Мессинг, — ни один волос не должен упасть! Он нужен нам только живой. И это целиком возлагается на тебя, Иван.

Выбрали время и место, где «гость» с наступлением темноты перейдет границу: участок против селения Старый Алакуль. Там на финской стороне находились развалины бывшей таможни. До станции Парголово «гостя» решили довезти на двухколесной финской повозке, называемой у них «душегубка». Ее подадут к самой реке.

— Но почему Парголово? — спросил Пилляр. — Она же значительно дальше от границы, чем Песчановка.

— Дело в том, — ответил Мессинг, — что станцией Песчановка Петров пользовался всего несколько раз. Она хоть и ближе, но зато там можно встретить пограничный дозор, бойцов с Александровской заставы. Кроме того, на этой станции ни разу не была Шульц-Стесинская.

— Все ясно, — согласился с доводами Пилляр. — У меня, товарищи, сложилось убеждение, что все меры, принятые вами по доставке в сохранности нашего «гостя», продуманы хорошо. Остается только пожелать, чтобы не помешала никакая случайность. Я передам обо всем руководству ОГПУ. Думаю, что ваш план будет одобрен. А уж Москва устроит достойную встречу…

В приподнятом настроении, с мыслями о том, что наконец-то закончится двойная игра, я возвращался на границу. Я не обижался, что от меня скрыли фамилию того, кого я обязан был принять из-за кордона. Значит, так надо. Видимо, в этом случае мне лучше знать поменьше о подопечном.

Возвращаясь на пост, я много думал о предстоящей операции. Мне хотелось как можно лучше выполнить последнее и самое ответственное задание.

Слез в Парголове. До заставы решил пройти пешком: раз по этому пути придется вести «гостя», дорога должна быть изучена во всех деталях.

Спешить было некуда. Об очередной отлучке было договорено с комендантом участка. Словно на прогулке, сбивая ивовым прутиком пожелтевшие листья на придорожных кустах, неторопливо отмерял я километры. Сколько раз бывал на этой дороге! Кажется, известно все: повороты, выбоины, ухабы, подъемы и спуски, деревянные мостики через ручейки. Теперь я знакомился с ней как бы впервые. Хотелось предугадать возможные встречи с не-желаемыми свидетелями, места, откуда можно было неожиданно услышать короткие, как выстрел: «Стой! Кто идет?» А эти два таких знакомых, таких привычных на границе слова могли быть последними не только в моей жизни, но и того, другого, кого я должен беречь пуще глаза.

…Меня вызвал к себе начальник погранотряда Симанайтис.

По тому, как он принял меня, по его улыбке я понял, что разговор будет приятным. Так оно и вышло.

— Новость хорошая для тебя. Центр поручил мне обеспечить тебе тылы. В ночь перехода «гостя» я снимаю охрану по пути вашего следования. Между селами Александровкой и Старым Белоостровом прекращу движение пограничников. Так что вам открывается «зеленая улица»!

…В день, когда наконец было получено известие о том, что нужное лицо прибывает, я волновался. И это объяснимо — экзамен предстоял сложный.