– Уверены ли вы в этом? – в сильном замешательстве спросил Люсьен. – Я не думал, что республиканская партия работает так проворно…

Раненый посмотрел на него:

– Не в обиду вам будь сказано, господин корнет, вы так же, как и я, хорошо знаете, откуда это идет.

– У меня вызывают отвращение эти мерзости, я ненавижу и презираю людей, которые могли себе это позволить! – воскликнул Люсьен, почти позабыв о своей роли. – Положитесь на меня. Я привел к вам семь врачей, как к какому-нибудь генералу. Неужели вы думаете, что столько людей могут сговориться между собой насчет такой проделки? У вас есть деньги, вызовите к себе жену или кого-нибудь из родственников, пейте только то, что купит вам жена…

Люсьен был взволнован; больной пристально смотрел на него: голова его лежала неподвижно, но глаза следили за всеми жестами Люсьена.

– Ну да что там! – промолвил больной. – Я был капралом в Третьем линейном полку при Монмирайле. Я прекрасно знаю, что должен околеть, но быть отравленным неприятно… Я не стыдлив… да и нельзя, – добавил он, меняясь в лице, – быть стыдливым при моем ремесле. Если бы в жилах у него текла кровь, а не водица, то после всего, что я сделал для него, по его двадцатикратному настоянию, генерал Р. должен был бы быть здесь, на вашем месте. Вы его адъютант?

– Никогда не видел его в глаза.

– Адъютанта зовут Сен-Венсан, а не Левен, – произнес раненый, как бы разговаривая с самим собой. – Есть одна вещь, которую я предпочел бы вашим деньгам.

– Скажите что?

– Если бы только вы были так добры. Я хочу, чтобы меня перевязывали, только когда вы будете здесь… вы, сын господина Левена, богача-банкира, который содержит мадемуазель де Брен из Оперы… Потому что, господин корнет, – сказал он, снова повышая голос, – когда они увидят, что я не хочу принимать их опиум… то во время перевязки – трах!.. ничего не стоит быстро нанести удар ланцетом сюда, в живот. А у меня тут все горит… все горит!.. Это долго не протянется, это не может долго тянуться… Прикажите, чтобы завтра… потому что, мне кажется, вы здесь всем распоряжаетесь… А почему вы распоряжаетесь? И даже не нося мундира!.. Словом, пускай, по крайней мере, меня перевязывают у вас на глазах… А высокий хирург-силач, согласился он или нет? Вот в чем вопрос.

Мысли путались у него в голове.

– Не болтайте, – сказал Люсьен. – Я беру вас под свое покровительство. Я пришлю к вам вашу жену.

– Вы славный человек… Богач-банкир Левен, который содержит мадемуазель де Брен, не плутует… не то что генерал Р.

– Разумеется, я не плутую, но, пожалуйста, не говорите мне никогда ни о генерале Р., ни о ком другом, и вот вам десять наполеондоров.

– Отсчитайте их мне в руку… Когда я подымаю голову, у меня начинает сильно болеть в животе.

Люсьен шепотом отсчитал наполеондоры и положил их один за другим в руку раненому так, чтобы он мог ощутить это.

– Молчок! – сказал Кортис.

– Молчок, хорошо сказано. Если вы сболтнете лишнее, у вас украдут ваши наполеондоры. Разговаривайте только со мной, и то когда мы будем одни. Я буду вас навещать ежедневно, пока вы не выздоровеете.

Он провел еще несколько минут около раненого, который, по-видимому, уже впадал в забытье. Потом помчался на улицу Брак, где жил Кортис; он застал госпожу Кортис, окруженную кумушками, которых ему с трудом удалось выставить за дверь.

Женщина ударилась в слезы и захотела показать Люсьену своих детей, спавших мирным сном. «Это наполовину естественно, наполовину комедия, – подумал Люсьен, – надо дать ей наговориться, пока она не устанет».

После двадцатиминутного монолога и бесконечных ораторских подходов (ибо парижское простонародье переняло у высшего общества его нелюбовь ко всякой мысли, высказанной без обиняков) госпожа Кортис заговорила об опиуме; Люсьен слушал пять минут разглагольствования супруги и матери на тему об опиуме.

– Да, – небрежно заметил Люсьен, – говорят, что республиканцы хотели дать вашему мужу опиум. Но правительство короля бдит над всеми гражданами. Как только я получил ваше письмо, я сразу привел семь врачей (или хирургов) к постели вашего мужа; вот их заключение, – сказал он, передавая бумагу в руки госпоже Кортис. (Он увидел, что она недостаточно грамотна.) – Кто теперь осмелится дать опиум вашему мужу? Тем не менее мысль об опиуме не дает ему покоя, это может ухудшить его состояние…

– Это конченый человек, – сказала она довольно равнодушно.

– Нет, сударыня, он вполне может поправиться, так как в течение суток у него не появилось гангрены. Генерал Мишо получил такую же рану, и т. д., и т. д. Но не надо говорить об опиуме: все это служит лишь к обострению отношений между партиями. Не надо, чтобы Кортис болтал. Поручите присмотр за вашими детьми какой-нибудь соседке, которой вы будете платить сорок су ежедневно: я выдам вам деньги вперед за неделю. А сами, сударыня, отправляйтесь в госпиталь и не отходите от койки вашего супруга…

При этих словах патетически красноречивая физиономия госпожи Кортис, по-видимому, сразу утратила всю свою выразительность.

Люсьен продолжал:

– Ваш муж не будет пить ничего, не будет принимать ничего, за исключением того, что вы ему собственноручно приготовите, и т. д.

– Черт возьми! Какая отвратительная вещь госпиталь… А мои бедные дети, мои сиротки, что с ними станется вдали от материнских глаз? Кто за ними будет присматривать?.. и т. д., и т. д.

– Как вам угодно, сударыня… Вы такая хорошая мать… Но мне досадно, что его могут обокрасть.

– Кого?

– Вашего мужа.

– Как бы не так! Я забрала у него двадцать девять ливров и семь су, которые были при нем. Я набила ему, бедняжке, табаком его табакерку и дала десять су санитару…

– И прекрасно. Вы поступили весьма благоразумно… Но при условии, что он не будет болтать о политике, что он не будет упоминать об опиуме, ни он, ни вы, я вручил господину Кортису двенадцать наполеондоров.

– Наполеондоров? – пронзительным голосом вскрикнула госпожа Кортис.

– Да, сударыня, двести сорок франков, – с видом великолепного безразличия подтвердил Люсьен.

– И надо, чтобы он не болтал?

– Если я буду доволен им и вами, я буду каждый день выплачивать вам наполеондор.

– То есть двадцать франков? – широко раскрыв глаза, переспросила госпожа Кортис.

– Да, двадцать франков, если вы никогда не заикнетесь про опиум. Впрочем, я сам принимал опиум при ранении, а меня ведь никто не собирался убивать; все это пустые россказни. Словом, если вы будете об этом болтать и в какой-нибудь газете будет напечатано, что Кортис боялся опиума или говорил о своей ране и о столкновении с новобранцем на Аустерлицком мосту, плакали ваши двадцать франков; если же ни вы, ни он не будете болтать, то будете получать ежедневно по двадцать франков.

– Начиная с какого дня?

– С завтрашнего.

– Если бы вы были так добры и начали с сегодняшнего, то еще до полуночи я отправилась бы в госпиталь. Бедный мой муж! Только я одна могу удержать его от болтовни… Госпожа Морен! Госпожа Морен! – вдруг закричала госпожа Кортис.

Пришла соседка, и Люсьен отсчитал ей четырнадцать франков за то, что она в течение недели будет ходить за детьми. Он выдал также сорок су госпоже Кортис на фиакр до…ского госпиталя.

Люсьену казалось, что его слова, кому бы их ни передали, не могли подать ни малейшего повода обвинить его в посредничестве в деле с опиумом.

Покидая улицу Брак, Люсьен был счастлив, между тем как он предполагал совершенно обратное: он думал, что к концу этого дела он будет глубоко несчастен.

– Я лавирую, рискуя ежеминутно натолкнуться на презрение и смерть, – повторял он все время, – но до сих пор я хорошо управлял своей ладьей.

Наконец, когда на колокольне Сен-Жерве пробило без четверти двенадцать, Люсьен снова сел в кабриолет; он почувствовал, что умирает от голода: он еще не обедал и почти беспрестанно говорил.