«Теперь надо разыскать моего министра…» В особняке на улице Гренель он его не нашел. Он оставил записку, велел перепрячь лошадь, взял другого лакея и отправился в министерство финансов; господин де Вез уехал оттуда домой.

«Хватит с меня усердствовать», – решил Люсьен и, остановив кабриолет, вошел в кафе поужинать.

Через несколько минут он снова сел в коляску и дважды бесцельно прокатился по Шоссе д’Антен; когда он проезжал перед министерством иностранных дел, ему пришло в голову заглянуть туда. Швейцар ответил, что господин министр внутренних дел находится у его сиятельства.

Дежурный не хотел докладывать о Люсьене и прерывать беседу обоих сиятельств.

Зная, что в министерстве есть потайная дверь, Люсьен боялся, как бы господин де Вез не вышел через нее незамеченным; он устал гоняться за ним и не желал возвращаться на улицу Гренель. Он начал настаивать, но дежурный высокомерно отказал ему. Люсьен рассердился:

– Черт возьми, повторяю вам, что я получил специальный приказ господина министра внутренних дел. Я войду. Можете, если хотите, вызвать караул, но я войду силой. Повторяю вам: я господин Левен, и т. д., и т. д., рекетмейстер.

Четыре-пять лакеев сбежались к дверям залы. Люсьен увидал, что ему придется сражаться со всей этой челядью; он попал в крайне неловкое положение и был сильно разгневан.

Он решил звонить в оба звонка, пока не оборвет у них шнуры.

По почтительной позе, которую вдруг принял лакей, он догадался, что в залу входит граф де Босеан, министр иностранных дел. Люсьен никогда не видел его.

– Граф, меня зовут Люсьен Левен, я рекетмейстер. Тысячу раз приношу вашему сиятельству свои извинения, но вот уже два часа как я разыскиваю, по его же приказу, графа де Веза; мне необходимо переговорить с ним по важному и неотложному делу.

– По какому такому… неотложному делу? – с редкой наглостью спросил министр, выпрямляя свою тщедушную фигурку.

«Черт возьми, я заставлю тебя переменить тон!» – подумал Люсьен и, подчеркивая каждое слово, совершенно хладнокровно добавил:

– По делу Кортиса, граф, по делу человека, раненного на Аустерлицком мосту новобранцем, которого он хотел обезоружить.

– Выйдите, – приказал лакеям министр и, так как дежурный замешкался, повторил: – Ступайте же!

Когда дежурный вышел, он сказал Люсьену:

– Милостивый государь, достаточно было бы одного слова «Кортис» без дальнейших объяснений. Это было сказано на редкость дерзким тоном и сопровождалось столь же наглым жестом.

– Граф, я новичок на службе, – сказал Люсьен, отчеканивая каждое слово. – В кругу знакомых моего отца, господина Левена, я не привык к приему, оказанному мне вашим сиятельством; я хотел как можно скорее положить конец неприятному и малопристойному положению вещей.

– Как это малопристойному, милостивый государь? – гнусавым голосом воскликнул министр, задрав голову еще выше и удвоив наглость тона. – Будьте осторожны в выражениях!

– Если вы прибавите хоть одно слово в таком же тоне, граф, я подаю в отставку и мы скрестим наши шпаги. Наглость, сударь, никогда не производила на меня впечатления.

Господин де Вез, который вышел из отдаленного кабинета узнать, в чем дело, услыхал последние слова Люсьена и сообразил, что он, де Вез, вероятно, косвенная причина ссоры.

– Ради бога, друг мой, ради бога! – обратился он к Люсьену. – Дорогой коллега, это тот молодой офицер, о котором я вам говорил; прекратим это.

– Есть только один способ прекратить это, – произнес Люсьен с хладнокровием, лишившим обоих министров дара слова. – Есть только один способ, – повторил он ледяным тоном, – это не заикаться больше ни единым словом об инциденте и предположить, что дежурный доложил обо мне вашим сиятельствам.

– Но, милостливый государь… – резко выпрямившись, начал было господин де Босеан.

– Приношу тысячу извинений вашему сиятельству, но если вы произнесете еще хоть слово, я заявлю о своей отставке присутствующему здесь господину де Везу и оскорблю вас так, что вам волей-неволей придется потребовать удовлетворения.

– Уйдемте, уйдемте отсюда! – в крайнем смущении воскликнул господин де Вез, увлекая за собой Люсьена.

Люсьен прислушался, не скажет ли что-нибудь граф де Босеан. Он ничего не услышал.

Усевшись в коляску, он попросил господина де Веза, затеявшего с ним отеческим тоном разговор, разрешить ему сперва дать отчет о деле Кортиса. Отчет оказался весьма длинным. Люсьен начал его с изложения протокола и заключения консилиума.

Когда он кончил, министр потребовал у него оба документа.

– По-видимому, я забыл их у себя дома, – ответил Люсьен.

«Если граф де Босеан захочет угрожать мне, – подумал он, – эти документы могут послужить доказательством того, что я был прав, желая сразу представить отчет министру внутренних дел, и что я не какой-нибудь проситель, насильно врывающийся в двери».

К моменту, когда они въезжали на улицу Гренель, повествование о Кортисе было окончено, и господин де Вез снова сделал попытку удариться в елейно-отеческое наставление.

– Граф, – перебил его Люсьен, – я работаю по поручению вашего сиятельства с пяти часов пополудни. Теперь уже час. Разрешите мне пересесть в мой кабриолет: он едет за вашей коляской. Я смертельно устал.

Господин де Вез хотел продолжить свое отеческое внушение.

– Ни слова больше об инциденте, – сказал Люсьен. – Малейшее слово может обострить вопрос.

Министру пришлось на этом расстаться с Люсьеном, и тот, пересев в свой кабриолет, предложил слуге править лошадью. Он в самом деле был очень утомлен. Когда они проезжали через мост Людовика XV, лакей сказал:

– Вот министр.

«Он возвращается к своему коллеге, несмотря на поздний час, и, наверно, разговор у них будет обо мне. Черт возьми, я не слишком дорожу своим местом, но если они уволят меня от должности, я заставлю этого наглеца взяться за шпагу! Пускай эти господа будут дурно воспитаны и дерзки сколько им угодно, но надо же знать, с кем имеешь дело. С Дебаками, готовыми любой ценой сделать карьеру, – пожалуйста, но со мною это не пройдет!»

Вернувшись домой, Люсьен увидал отца, который, с подсвечником в руке, поднимался к себе в спальню. Несмотря на страстное желание выслушать мнение столь умного человека, он решил: «К сожалению, отец уже стар; не надо мешать ему спать, отложим дела на завтра».

На другой день в десять часов утра он рассказал обо всем отцу. Господин Левен рассмеялся:

– Господин де Вез завтра повезет тебя на обед к своему коллеге, министру иностранных дел. Но пора тебе оставить мысль о всяких дуэлях; теперь поединок был бы для тебя поступком дурного тона… Эти господа, должно быть, решили сместить тебя в течение ближайших двух месяцев или назначить тебя префектом в Бриансон либо в Пондишери. Но если такой отдаленный городок устраивает тебя не больше, чем меня, я нагоню на них страху и помешаю твоей опале… по крайней мере, попытаюсь сделать это с некоторыми шансами на успех.

Обед у его сиятельства министра иностранных дел заставил ждать себя два дня, и за это время Люсьен, по-прежнему сильно занятый делом Кортиса, ни разу не позволил господину де Везу заговорить об инциденте.

На следующий день после обеда господин Левен рассказал всю историю трем-четырем дипломатам. Он только не назвал имени Кортиса и умолчал о важном деле, вынудившем Люсьена разыскивать министра в час ночи.

– По поводу столь позднего часа могу лишь уверить вас, – сказал он русскому посланнику, – что дело не имело никакого отношения к телеграфу.

Недели две спустя господин Левен натолкнулся в свете на смутные слухи о том, что его сын – сенсимонист. Не говоря ни слова Люсьену, он обратился к господину де Везу с просьбой поехать с ним к министру иностранных дел.

– А для чего, дорогой друг?

– Мне очень хотелось бы сделать вашему сиятельству приятный сюрприз.

Всю дорогу господин Левен подтрунивал над любопытством своего друга-министра.