Я не могу добиться видного положения без сильной и несчастной страсти, жертвой которой был бы один из самых выдающихся представителей Сен-Жерменского предместья. Это подняло бы меня очень высоко. Но я могу состариться в моем теперешнем положении, так и не дождавшись этой удачи, а между тем такого рода люди, хотя и не самого высшего разбора, но все-таки вполне удовлетворяющие моим требованиям, будут окружать меня, как только господин Гранде станет министром… Госпожа де Вез просто глупа, а их вокруг нее более чем достаточно. Благоразумные люди всегда возвращаются к распорядителю бюджета».

Доводы один за другим приходили в голову госпоже Гранде, укрепляя ее в убеждении, что счастье лишь в том, чтобы быть женой министра. Однако не в этом было дело. Отнюдь не такие мысли воспламеняли великую душу госпожи Ролан накануне прихода к власти ее мужа. Но именно таким способом наш век подражает великим деятелям 1793 года. Так проявился характер господина де Полиньяка. Подражают внешней стороне события: становятся министром, совершают государственный переворот, повторяют историческую дату 4 прериаля, 10 августа, 18 фрюктидора; но каковы были средства достижения успеха, мотивы поступков – на это не обращают внимания.

Однако когда поднимался вопрос о цене, какою надлежало купить все эти преимущества, воображение госпожи Гранде покидало ее: она не желала об этом думать, ум ее становился бесплоден. Она не хотела открыто пойти на это, но еще меньше хотела отказаться; ей надо было немало поработать сперва языком, чтобы приучить к этому свое воображение. Ее душа, охваченная честолюбием, не могла уделять больше внимания неприятному обстоятельству, имевшему второстепенное значение. Она чувствовала, что это вызовет у нее угрызения совести, но внушенные не религией, а тщеславием.

«Разве какая-нибудь высокопоставленная дама, герцогиня де Лонгвиль или госпожа де Шеврез, уделила бы так мало внимания этому неприятному обстоятельству?» – торопливо повторяла она. Она не отвечала себе на этот вопрос, она не думала об этом, целиком поглощенная своим будущим положением жены министра. «Сколько понадобится мне лакеев, сколько лошадей?»

Эта женщина, столь известная своей добродетелью, так мало уделяла внимания тому требованию души, которое именуется целомудрием, что забывала отвечать на вопросы, задаваемые себе самой на этот счет, и притом, надо признаться, только для очистки совести. Наконец, насладившись добрых три четверти часа картиной своей жизни в качестве супруги министра, она более внимательно остановилась на вопросе, который задавала себе в пятый или шестой раз: «Согласилась бы на это госпожа де Шеврез или герцогиня де Лонгвиль? Разумеется, они согласились бы, эти высокопоставленные дамы. Однако в нравственном отношении они стоят ниже меня, так как пошли бы на это, движимые в известной мере страстью, а то и менее благородным побуждением. Они могли поддаться обольщению, меня же обольстить нельзя!» И она пришла в восторг от самой себя. «На этот шаг меня толкают только высшее благоразумие и осторожность. Я, конечно, не связываю с этим никакой мысли об удовольствии».

Если не совершенно успокоившись, то по крайней мере убедившись, что с этой, женской стороны все обстоит благополучно, госпожа Гранде снова предалась сладостному размышлению о последствиях, которые мог иметь для ее положения в свете министерский пост мужа… «Человек, сделавшийся министром, становится известным навсегда. Тысячи французов из числа людей, образующих высший класс общества, знают лишь тех, кто был министром».

Воображение госпожи Гранде проникало в будущее. Она представляла себе, что ее молодость протекает среди самых лестных событий. «Быть всегда справедливой, всегда доброй по отношению ко всем, не теряя при этом достоинства, умножать всякого рода связи с обществом, – и не пройдет и десяти лет, как весь Париж заговорит обо мне. Глаза публики уже давно привыкли к моему особняку, к моим балам. А там – старость вроде той, что выпала на долю госпоже Рекамье[130], но, вероятно, более счастливая».

Она только мимоходом спросила себя, да и то отдавая лишь внешнюю дань благоразумию: «А достаточно ли влиятелен господин Левен, чтобы доставить портфель господину Гранде? Не посмеется ли он надо мной после того, как я уплачу условленную цену? Разумеется, надо удостовериться в этом, так как первым условием подобного договора является возможность передачи проданной вещи покупателю».

Шаги, предпринятые в этом направлении госпожой Гранде, были ею согласованы с мужем, но она удержалась от того, чтобы до конца осведомить его о своем решении.

Она отлично видела, что будет не так уж трудно убедить его взглянуть на эти вещи разумно, философски и политично, однако такой разговор всегда страшит уважающую себя женщину. «Лучше перескочить через это сразу», – подумала она.

Не все оказалось таким приятным, когда вечером Люсьен явился к ней. Она в замешательстве опустила глаза. Совесть подсказывала ей: «Вот человек, при помощи которого я могу стать женой министра внутренних дел».

Люсьен, которого отец не посвятил в свою беседу с госпожой Гранде, отлично заметил меньшую натянутость и большую естественность, даже кое-какие проблески интимности и доброты в манере, с какою госпожа Гранде держалась с ним; он предпочитал эту манеру, отдаленно напоминавшую простоту и естественность, тому, что госпожа Гранде называла блеском ума. В этот вечер он сидел с нею довольно долго. Но его присутствие решительно стесняло госпожу Гранде, так как она более теоретически, чем на практике была знакома с высоким искусством политической интриги, которое со времен кардинала де Реца заполняло жизнь госпожи де Шеврез и госпожи де Лонгвиль. Она отпустила Люсьена немного властно и вместе с тем вполне дружелюбно, что только усилило удовольствие, которое он получил, видя себя свободным уже в одиннадцать часов.

В эту ночь госпожа Гранде не сомкнула глаз. Лишь под утро, часов в пять или шесть, она перестала мечтать о счастье быть женою министра.

Это ощущение счастья не было бы сильнее, даже если бы она находилась в особняке на улице Гренель. Эта женщина относилась внимательно к реальным благам жизни.

В течение этой ночи ей пять-шесть раз приходили в голову неприятные мысли. Например, она вычисляла количество и цену ливрей. В ливрею прислуги господина Гранде входил канареечный цвет, который, несмотря на все предосторожности, утрачивал свою свежесть через месяц. Насколько все эти заботы об опрятности ливреи должны были возрасти в связи с увеличением числа слуг!

Она высчитывала: швейцар, кучер, лакеи… Но вскоре прекратила подсчет, так как не была уверена в количестве выездных лакеев, которое ей предстояло завести. «Завтра я ловко сделаю визит госпоже де Вез. Надо только, чтобы она не догадалась, что я пришла посмотреть, как поставлен ее дом; если бы ей удалось высмеять мой визит, я оказалась бы в невероятно пошлой роли. Не знать, как должен быть поставлен дом министра! Господин Гранде должен был бы знать это, но он человек совсем недалекий».

Лишь проснувшись в одиннадцать часов, госпожа Гранде вспомнила о Люсьене; минуту спустя она улыбнулась, она нашла, что любит его, что он нравится ей гораздо больше, чем накануне.

Благодаря ему к ней должно было прийти все это величие, открывавшее перед ней новую жизнь.

Вечером, когда он явился, она покраснела от удовольствия. «У него безукоризненные манеры, – думала она. – Какой благородный вид! Как мало в нем низкопоклонства! Как он не похож на грубого провинциального депутата! Даже самые молодые из них держатся в моем присутствии, как ханжи в церкви. При виде лакеев в прихожей они теряют голову».

В то время как Люсьен удивлялся необычайному приему, который ему оказывали в особняке Гранде, у госпожи Левен был крупный разговор с мужем.

– Ах, мой друг, – говорила она, – честолюбие вскружило вам голову! Ваше положение пострадает от этого. Что может дать вам ваше честолюбие? Деньги? Орденские ленты?