– Эту великую истину я знаю уже давно, – ответила госпожа Гранде с оттенком досады, с каким сказала бы это королева, которой некстати напомнили о поражении ее войск. – Эту великую истину я знаю уже давно: мода – это огонь, который гаснет, если не разгорается.

– Есть и другая, второстепенная, истина, встречающаяся не менее часто, а именно: больной, гневающийся на своего врача, или истец, гневающийся на своего адвоката, вместо того чтобы сохранить энергию для борьбы со своими противниками, оба навряд ли способны улучшить свое положение.

Господин Левен поднялся.

– Милая моя красавица, каждая минута теперь дорога. Если вы намерены отнестись ко мне как к одному из ваших поклонников и хотите заставить меня потерять голову, я вам заявлю, что голову мне уже поздно терять, и постараюсь попытать удачи в другом месте.

– Вы жестокий человек. Ну что ж, говорите!

Госпожа Гранде поступила благоразумно, отказавшись от громких фраз, так как господин Левен, в гораздо большей степени человек настроения и любитель удовольствий, нежели делец и честолюбец, уже находил, что смешно ставить свои планы в зависимость от прихоти пустой женщины, и мысленно подыскивал какой-нибудь другой способ выдвинуть Люсьена на видное место. «Я не создан быть министром, я слишком ленив, слишком привык развлекаться, слишком мало заглядываю в завтрашний день, – думал он во время разглагольствований госпожи Гранде. – Если бы на месте этой парижской дамочки передо мной молол вздор и тараторил король, мое нетерпение было бы не меньше, но мне никогда не простили бы его. Значит, мне надо напрячь все силы ради моего сына».

– Сударыня, – сказал он, словно очнувшись от глубокого раздумья, – угодно ли вам говорить со мною как с шестидесятипятилетним стариком, снедаемым в настоящее время честолюбием политического деятеля, или же вам по-прежнему угодно оказывать мне честь, обращаясь со мною как с молодым красавцем, ослепленным вашими прелестями, подобно всем молодым людям?

– Говорите, милостивый государь, говорите! – с живостью ответила госпожа Гранде, так как она умела читать в глазах своих собеседников их ближайшие намерения и уже начинала испытывать страх.

Господин Левен казался ей именно тем, кем он был в эту минуту, то есть человеком, не на шутку выведенным из терпения.

– Надо, чтоб один из нас верил честности другого.

– Ну что ж, я вам отвечу со всей откровенностью, которую вы только что вменяли мне в обязанность; почему верить должна я?

– Этого требует порядок вещей. То, о чем я вас прошу и что является вашей ставкой, если вы разрешите мне прибегнуть к этому вульгарному, но вместе с тем ясному выражению… – Тон господина Левена утратил почти всю свою светскость и приблизился к тону покупателя, выторговывающего участок земли и назначающего свою последнюю цену. – …и что является вашей ставкой, сударыня, в этой высокочестолюбивой интриге, зависит полностью единственно от вас, между тем как должность, являющаяся предметом вожделения многих и которую я предлагаю вам приобрести, зависит от короля и от мнения четырех-пяти лиц, удостаивающих меня своим большим доверием, но могущих через день или через два, скажем после моего неудачного выступления в парламенте, отвернуться от меня. В этом столкновении высокого честолюбия с интересами государства тот из нас двоих, кто может распоряжаться эквивалентом того, что вы позволили мне называть ставкой, должен предъявить его, если только не хочет, чтобы другая сторона больше восхищалась его осторожностью, чем искренностью.

Тот из нас двоих, кто не имеет ставки в своем распоряжении, – а в данном случае в этом положении нахожусь я, – должен предоставить другому все, что тот по совести потребует от него.

Госпожа Гранде задумалась и находилась в явном замешательстве: ее смущал не сам ответ, а форма, в которую ей предстояло его облечь. Господину Левену, не сомневавшемуся в результате, на минуту пришла в голову хитрая мысль отложить все на завтра, так как утро вечера мудренее. Но ему было лень приходить сюда еще раз, и это побудило его стремиться к тому, чтобы разрешить вопрос сейчас же. С совершенно фамильярным видом и понизив голос на полтона (это был низкий голос господина де Талейрана), он добавил:

– Эти случаи, дорогой друг, создающие или уничтожающие фамильные состояния, представляются нам один раз в жизни, но представляются так, что не всегда ими удобно воспользоваться. Дорога в храм Фортуны, раскрывающаяся перед вами, одна из наименее тернистых, какие я только видел. Но хватит ли у вас характера? Ибо, в конце концов, для вас дело сводится к вопросу: «Могу ли я отнестись с доверием к господину Левену, которого я знаю уже пятнадцать лет?» Чтобы ответить на него хладнокровно и разумно, спросите себя: «Что я думала о господине Левене и о доверии, которого он заслуживает, две недели назад, прежде чем зашла речь о министерстве и о политической сделке между ним и мною?»

– Я питала к нему полное доверие, – с облегчением ответила госпожа Гранде, казалось обрадовавшись возможности воздать должное господину Левену и тем самым выйти из состояния тягостной нерешительности, – полное доверие.

Господин Левен произнес тоном, каким говорят, когда соглашаются с неизбежным:

– Мне придется самое позднее через два дня представить господина Гранде генералу.

– Меньше месяца назад господин Гранде обедал у генерала, – обиженно заметила госпожа Гранде.

«Я пошел по ложному пути с этой тщеславной женщиной; я считал ее менее глупой».

– Разумеется, я не могу претендовать на то, что познакомлю генерала с особой господина Гранде. Все, кто в Париже занят крупными делами, знают господина Гранде, его способности финансиста, его роскошный образ жизни, его особняк, но главным образом он известен благодаря самой блестящей женщине Парижа, которой он имел честь дать свое имя. Сам король с большим уважением относится к нему, его мужество известно и так далее. Все, что я мог бы сказать генералу, свелось бы к двум-трем словам: «Вот вам господин Гранде, превосходный финансист, отлично знакомый с законами денежного обращения; ваше сиятельство могло бы сделать его министром внутренних дел, способным противостоять министру финансов. Я стану поддерживать господина Гранде всеми силами моего слабого голоса».

Вот что я называю представить, – пояснил господин Левен все так же живо. – Если в течение трех дней я этого не скажу, мне придется заявить, чтобы спасти свое собственное положение: «Обсудив все, я возьму себе в помощники своего сына, если только вы захотите дать ему звание помощника государственного секретаря, и приму министерский портфель».

Неужели вы думаете, что, представив господина Гранде генералу, я способен шепнуть ему на ушко: «Не придавайте никакой веры тому, что я сейчас вам говорил в присутствии Гранде; министром хочу быть я»?

– Речь идет отнюдь не о вашей добросовестности, и вы бьете мимо цели. Вы требуете от меня необычной вещи. Вы циник, – добавила госпожа Гранде, желая смягчить этим тон своей речи. – Ваши всем известные взгляды на то, в чем заключается достоинство нашего пола, не позволяют вам оценить в должной мере всю громадность моей жертвы. Что скажет госпожа Левен? Как скрыть от нее эту тайну?

– Есть тысяча способов, – например, сослаться на то, что это началось уже давно.

– Признаюсь вам, что я сейчас не в состоянии продолжать разговор. Я просила бы вас отложить решение на завтра.

– Согласен. Но буду ли я завтра баловнем судьбы? Если вам не улыбается мой план, мне придется устроить дело иначе, – например, отвлечь моего сына, ради которого я стараюсь, перспективой блестящего брака. Имейте в виду, что мне терять времени нельзя. Отсутствие ответа завтра будет для меня равносильно отрицательному ответу, и вторично к этому вопросу я возвращаться не могу.

У госпожи Гранде мелькнула мысль посоветоваться с мужем.

– Господин Левен – горячо любящий отец. Главное, что заставило его вмешаться во все это дело, – это интерес, который господин Люсьен Левен проявляет к мадемуазель Раймонде из Оперы.