Действительно, Люсьен, придя в отчаяние, что так скучает в обществе женщины, которую должен был обожать, был бы еще больше удручен, если бы его душевное состояние обнаружилось; и так как он предполагал, что эти люди крайне чувствительны к внешним знакам внимания, он удваивал по отношению к ним свою вежливость и любезность.
В эту пору положение Люсьена, личного секретаря министра, вышучиваемого его отцом, стало весьма щекотливым. Словно по молчаливому соглашению, господин де Вез и Люсьен не обращались друг к другу, разве только для того, чтобы обменяться двумя-тремя вежливыми фразами. Канцелярский служитель носил бумаги из одного кабинета в другой. Чтобы подчеркнуть свое отношение к Люсьену, граф де Вез заваливал его важными делами министерства.
«Уж не думает ли он заставить меня взмолиться о пощаде?» – усмехался Люсьен. И он работал один по крайней мере за троих столоначальников. Нередко в семь часов утра он уже сидел в своем кабинете и зачастую во время обеда посылал в отцовскую контору снять копии с деловых бумаг, чтобы, вернувшись вечером в министерство, положить их на стол его сиятельству. В глубине души его сиятельство с крайней досадой относился к этим доказательствам того, что в министерствах называют талантом.
– От этого можно одуреть еще больше, – говорил Люсьен Коффу, – чем от вычисления логарифма с четырнадцатью десятичными знаками.
– Господин Левен и его сын, – делился господин де Вез своими мыслями с женою, – по-видимому, хотят доказать мне, что я плохо поступил, не предложив ему префектуры по его возвращении из Кана. Чего может он требовать? Он получил повышение в чине и крест, как я ему обещал в случае успеха, а ведь он ни в чем не успел.
Госпожа де Вез три-четыре раза в неделю посылала за Люсьеном и отнимала у него драгоценное время.
Госпожа Гранде тоже то и дело находила предлоги, чтобы повидать его в течение дня. Из любви и признательности к отцу Люсьен старался использовать эти встречи, чтобы придать себе видимость настоящего влюбленного. По его подсчетам, он встречался с госпожой Гранде по меньшей мере раз двенадцать в неделю.
«Если общество заинтересуется мной, оно должно будет счесть меня не на шутку влюбленным, и я, таким образом, навсегда отклоню от себя подозрение в сенсимонизме».
Чтобы нравиться госпоже Гранде, он старался выделиться среди молодых парижан, особенно тщательно относящихся к своему туалету.
– Ты напрасно молодишься, – говорил ему отец. – Будь тебе тридцать шесть лет или по крайней мере будь у тебя суровая физиономия доктринера, я мог бы создать тебе положение, какое только захотел бы.
Такое положение тянулось уже шесть недель, и Люсьен утешался, видя, что это едва ли продлится еще другие шесть недель, как вдруг в один прекрасный день госпожа Гранде прислала господину Левену письмо с просьбой уделить ей часок для беседы на другой день в десять часов утра у госпожи де Темин.
– Со мной уже обращаются как с министром, вот в каком выгодном положении я нахожусь! – воскликнул господин Левен.
На следующий день госпожа Гранде начала с целого ряда торжественных заявлений.
Во время ее бесконечных разглагольствований господин Левен сохранял важный и бесстрастный вид.
«Ничего не поделаешь, придется стать министром, – подумал он, – раз у меня просят аудиенции». Наконец госпожа Гранде перешла к восхвалению собственной искренности… Господин Левен считал минуты, глядя на каминные часы. «Главным образом и прежде всего мне надо молчать: ни малейшей шутки по адресу этой молодой женщины, столь свежей, столь юной и уже столь честолюбивой. Но чего она хочет? В конце концов ей не хватает такта, она должна была бы заметить, что докучает мне… У нее более благородные манеры, но меньше настоящего ума, чем у любой из наших девиц из Оперы».
Однако он сразу перестал скучать, когда госпожа Гранде без обиняков попросила его предоставить министерский пост господину Гранде.
– Король очень любит господина Гранде, – добавила она, – и будет весьма доволен, увидав его в этой ответственной должности. У нас есть доказательства благосклонности двора, и я могу подробно изложить их, если вы только пожелаете и уделите мне достаточно времени.
При этих словах господин Левен напустил на себя невероятный холод; сцена начинала становиться для него забавной; стоило разыграть комедию.
Госпожа Гранде, встревоженная, почти растерявшаяся, несмотря на свою стойкость и отсутствие робости, заговорила о дружеских чувствах его, Левена, к ней…
При упоминании о дружбе, требовавшем хотя бы утвердительного кивка головы, господин Левен остался безмолвен и почти целиком ушел в свои мысли. Госпожа Гранде увидела, что ее попытка терпит крах. «Я, кажется, испортила наше дело», – подумала она. Эта мысль заставила ее действовать решительнее и вести себя умнее. Ее положение с каждой минутой ухудшалось: господин Левен уже не был тем человеком, каким он был в начале беседы. Сперва она встревожилась, затем испугалась. Это было ей к лицу и придавало выразительность ее чертам. Господин Левен укрепил ее страхи.
Дело дошло до того, что госпожа Гранде решилась задать ему вопрос, не имеет ли он чего-нибудь против нее. Господин Левен, который уже три четверти часа хранил угрюмое молчание, в эту минуту прилагал все усилия, чтобы не расхохотаться.
«Если я рассмеюсь, – подумал он, – она поймет, что я гнусно издеваюсь над ней, и выйдет, что я напрасно проскучал целый час. Я упущу случай увидеть, насколько основательна ее прославленная добродетель».
Наконец, как бы сжалившись, господин Левен, ставший обескураживающе вежливым, слегка намекнул, что он, быть может, вскоре соблаговолит объясниться. Он рассыпался в бесконечных извинениях по поводу того, что собирался сообщить, и тех жестоких слов, к которым ему придется прибегнуть. Он забавлялся, заранее пугая госпожу Гранде самыми страшными вещами. «В конце концов, она не обладает характером, и бедный Люсьен, если только это случится, будет иметь в ее лице скучную любовницу. Эти знаменитые красавицы восхитительны только как декорации, как внешнее украшение – не больше. Надо ее видеть в великолепном салоне, в обществе двадцати дипломатов, блистающих орденскими звездами, крестами, лентами. Интересно было бы знать, намного ли лучше госпожа де Шастеле? В отношении физической красоты, великолепных поз, ослепительных плеч – это невозможно. С другой стороны, нет никаких сомнений в том, что, хотя мне доставляет удовольствие издеваться над ней, я скучаю и, во всяком случае, считаю минуты. Будь у нее характер, соответствующий ее красоте, она должна была бы двадцать раз оборвать меня и поставить меня в тупик, а она позволяет обращаться с собой как с солдатом, которого ведут на убой».
Наконец после нескольких минут, предшествовавших непосредственному переходу к делу, в продолжение которых мучительная тревога госпожи Гранде дошла до предела, господин Левен низким, глубоко взволнованным голосом произнес:
– Признаюсь вам, сударыня, я не могу вас любить, так как вы причина того, что мой сын умрет от чахотки.
«Мой голос мне не изменил, – подумал господин Левен. – Я говорил как раз тем тоном, каким нужно, и достаточно выразительно». Однако господин Левен не был все-таки великим дипломатом, каким-нибудь Талейраном в должности посла при важных особах. Скука приводила его в дурное настроение, и он не был уверен в том, что устоит против соблазна развлечься забавной или дерзкой выходкой.
Выговорив эту решительную фразу, господин Левен почувствовал такую потребность расхохотаться, что поспешил уйти.
Закрыв дверь на задвижку, госпожа Гранде около часа просидела неподвижно в кресле. У нее был задумчивый вид, и глаза ее были широко раскрыты, как у гереновской «Федры» в Люксембургском музее.
Никогда ни один честолюбец, измученный десятилетним ожиданием, не желал так страстно министерского поста, как она в эту минуту. «Мне, как госпоже Ролан[129], предстоит играть великую роль в этом разлагающемся обществе! Я буду писать за мужа все его циркуляры, так как у него нет стиля.
