После ухода Ледуайена сели обедать.

– Теперь самое главное дело – префект, – сказал генерал, необычайно весело настроенный в этот вечер. – Наберемся храбрости и пойдем на приступ.

Завтра будет наверное девятьсот голосующих.

Господин Гонен получит – 389.

Господин де Кремье – 19.

Вот у нас уже четыреста восемь голосов из восьмисот семидесяти трех. Предположим, что двадцать семь избирателей, которые прибудут завтра утром, дадут семнадцать голосов господину Мероберу и десять нам. Получается:

Кремье – 418.

Меробер – 468.

Пятьдесят один голос господина Леканю дает большинство господину де Кремье.

Эти цифры на сто ладов переворачивались генералом, Люсьеном, Коффом и адъютантом Меньером, единственными участниками обеда.

– Вызовем сюда двух наших лучших агентов, – предложил генерал.

Эти господа явились и после довольно продолжительного обсуждения вопроса подтвердили, что присутствие шестидесяти легитимистов обеспечит победу.

– А теперь в префектуру, – сказал генерал.

– Если вы не сочтете мою просьбу нескромной, – заметил Люсьен, – я просил бы вас вести разговор, так как меня этот префект ненавидит.

– Это несколько противоречит нашему соглашению: я ведь оставил себе второстепенную роль. Но так и быть, я открою прения, как говорят в Англии.

Генералу хотелось показать свою образованность. Он обладал гораздо большим: редким здравым смыслом и добротой.

Едва успел он объяснить префекту, что его просят предоставить триста восемьдесят девять голосов, которыми он располагал накануне при избрании председателя, господину де Кремье, обязавшемуся собрать шестьдесят, а то и восемьдесят голосов легитимистов, как префект резким голосом перебил его:

– После всех этих телеграфных сообщений я ничего лучшего и не ждал; но, господа, вам не хватает одного сообщения; я покуда еще не смещен, а господин Левен еще не назначен префектом Кана.

Все, что только может вложить гнев в уста мрачного софиста, господин де Серанвиль высказал в лицо генералу и Люсьену.

Сцена продолжалась пять часов. Генерал только под конец немного вышел из себя. Господин де Серанвиль, все время упорно стоявший на своем, пять или шесть раз менял доводы, на которых основывал свой отказ.

– Но в конце концов, милостивый государь, даже руководясь исключительно эгоистическими соображениями, вы должны считать свою неудачу на выборах несомненной. Предоставьте же господину Левену проявить свое искусство при их агонии. Как всякому врачу, призванному слишком поздно, господину Левену достанутся все неприятности за неудачный исход.

– Пускай ему достается все, что угодно, но до моего отрешения от должности канская префектура ему не достанется.

После этого ответа господина де Серанвиля Люсьену пришлось сдерживать генерала.

– Человек, изменяющий правительству, – заявил генерал, – не мог бы поступить лучше вас, господин префект, и я об этом сообщу министру. Прощайте, милостивый государь.

В половине первого ночи, выходя от префекта, Люсьен сказал генералу:

– Я напишу о результате наших переговоров аббату Леканю.

– Если вам угодно посчитаться с моим мнением, посмотрим сначала, как будут вести себя наши подозрительные союзники. Отправьте завтра утром телеграмму и подождите ответа. К тому же эта скотина префект может еще одуматься.

В половине шестого утра Люсьен, сидя на телеграфе, дожидался рассвета. Как только рассвело, он отправил депешу следующего содержания:

№ 4

ПРЕФЕКТ ОТКАЗАЛСЯ ПРЕДОСТАВИТЬ СВОИ ТРИСТА ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ ГОЛОСОВ ГОСПОДИНУ ДЕ КРЕМЬЕ. ПОДДЕРЖКА В СЕМЬДЕСЯТ ИЛИ ВОСЕМЬДЕСЯТ ГОЛОСОВ, КОТОРУЮ ГЕНЕРАЛ ФАРИ И ГОСПОДИН ЛЕВЕН ОЖИДАЛИ ОТ ЛЕГИТИМИСТОВ, СТАНОВИТСЯ БЕСПОЛЕЗНОЙ, И ГОСПОДИН ХЕМПДЕН БУДЕТ ИЗБРАН.

Люсьен, сделавшийся теперь осторожнее, не написал гг. Дисжонвалю и Леканю, а лично отправился к ним. Он так просто и с такой очевидной искренностью рассказал им о происшедшем, что оба они, зная характер префекта, в конце концов поверили, что Люсьен не хотел заманить их в ловушку.

– Душа этого префекта, поставленного перед лицом великих событий, – заметил господин Леканю, – точь-в-точь как рога у козлов на моей родине: такая же черная, тупая и кривая.

Бедный Люсьен до такой степени был охвачен желанием не сойти за мошенника, что стал умолять аббата Дисжонваля принять от него его собственные деньги в возмещение расходов по рассылке гонцов и других издержек, связанных с экстренным созывом избирателей-легитимистов. Господин Дисжонваль отказался, но, прежде чем уехать из Кана, Люсьен передал ему пятьсот франков через председателя суда господина Дони д’Анжеля.

В самый день выборов, в десять часов утра, с парижской почтой прибыло пять писем, извещавших о том, что господин Меробер в Париже привлечен к ответственности за участие в крупном повстанческом движении республиканцев, о котором тогда говорили. Тотчас же двенадцать самых богатых негоциантов заявили, что не подадут своих голосов за Меробера.

– Вот поступок, вполне достойный нашего префекта, – сказал генерал Люсьену, вместе с которым он снова занял наблюдательный пункт напротив зала Урсулинок. – Было бы забавно, если бы после всего этот маленький софист добился успеха. Тогда-то, милостивый государь, – добавил генерал с веселостью благородной натуры, – если только министр окажется вашим врагом и ему понадобится козел отпущения, вам достанется приятная роль.

– И все-таки я тысячу раз повторил бы то же. Хотя сражение и было проиграно, я пустил в дело мой полк.

– Вы славный малый… Простите мне эту фамильярность, – быстро прибавил добрейший генерал, испугавшись, что он погрешил против правил вежливости, бывшей для него чем-то вроде иностранного языка, который он изучил довольно поздно.

Люсьен с чувством пожал ему руку, дав волю своему сердцу.

В одиннадцать часов по подсчету собралось девятьсот сорок восемь избирателей.

В ту минуту, когда один из агентов генерала сообщал ему эту цифру, председатель суда, господин Дони, старался силою проникнуть в их помещение, но безуспешно.

– Примем его на минуту? – предложил Люсьен.

– А почему бы не принять? Отказать ему – значит дать повод для клеветы со стороны ли префекта, со стороны ли господина Леканю, или со стороны этих бедных республиканцев, не столько злых, сколько безрассудных. Пойдите примите достойного председателя суда, но только не станьте жертвой вашей природной честности.

– Он пришел уведомить меня, что, несмотря на отмену распоряжения, последовавшего сегодня утром, в зале Урсулинок находятся сорок девять легитимистов и одиннадцать сторонников префекта, решивших голосовать за господина де Кремье.

Выборы протекали без всяких инцидентов, но лица избирателей были мрачнее, чем накануне. Ложное известие, пущенное префектом, о привлечении к уголовной ответственности господина Меробера привело в ярость этого до сих пор столь сдержанного человека и в особенности его сторонников. Два-три раза всеобщее возмущение готово было прорваться. Хотели уже послать трех уполномоченных в Париж расспросить тех пять человек, которые сообщали о предполагавшемся аресте господина Меробера.

Дело кончилось тем, что деверь господина Меробера взгромоздился на повозку, остановившуюся в пятидесяти шагах от зала Урсулинок, и обратился к толпе:

– Отложим наше мщение на двое суток, иначе подкупленное большинство палаты депутатов признает выборы недействительными.

Эта короткая речь вскоре была напечатана в двадцати тысячах экземпляров. Кто-то подал даже мысль принести печатный станок на площадь неподалеку от зала Урсулинок. Это зрелище поразило присутствующих и охладило их пыл. Агенты префектуры не осмеливались ни близко подходить к залу, ни мешать распространению листка с речью.

Люсьен, смело расхаживавший в этот день всюду, не подвергся никаким оскорблениям; он заметил, что толпа сознавала свою мощь. Никакою силой нельзя было воздействовать на этих людей, разве только расстреливая их картечью.