– Префект вполне способен задержать этот ответ, – говорил генерал. – Было бы вполне в его духе послать одного из чиновников на ближайшую телеграфную станцию в четырех лье отсюда, по ту сторону холма, чтобы приостановить передачу. Делая подобные вещи, наш почтеннейший префект не воображает себя новым Мазарини, ибо он знает историю Франции.
Этой фразой славный генерал хотел доказать, что он тоже знает ее.
Маленький капитан Меньер вызвался сесть на лошадь и поскакать галопом к холму, чтобы взять под наблюдение работу второй телеграфной станции. Но господин Кофф попросил у капитана его лошадь и помчался сам.
Перед залом Урсулинок собралась по меньшей мере тысяча человек. Люсьен вышел на площадь, желая составить себе некоторое понятие об общем настроении, но его узнали. Толпа, когда она многолюдна, всегда ведет себя дерзко.
– Погляди-ка, вот это полицейский комиссар, ветрогон, присланный из Парижа, чтобы шпионить за префектом!
Люсьен остался к этому почти равнодушен. Пробило два часа, затем половина третьего; телеграф молчал. Люсьен сгорал от нетерпения. Он отправился к аббату Дисжонвалю.
– Я не мог больше откладывать голосование наших друзей, – заявил аббат с явно недовольным видом, но было ясно, что голосование он приостановил.
«Вот, – подумал Люсьен, – человек, который считает, что я посмеялся над ним, хотя он ведет себя со мною вполне честно; готов поклясться, что он задержал голосование своих друзей, правду сказать весьма немногочисленных».
В ту минуту, когда Люсьен с жаром пытался доказать аббату Дисжонвалю, что он не хотел обмануть его, запыхаясь, прибежал Кофф:
– Телеграф что-то передает.
– Благоволите подождать меня у себя еще четверть часа, – обратился Люсьен к аббату Дисжонвалю, – я пойду в телеграфную контору.
Минут двадцать спустя Люсьен вернулся бегом.
– Вот подлинный текст депеши, – сказал он. – «Министр финансов господину генеральному сборщику налогов. Выплатите сто тысяч франков генералу Фари и господину Левену».
– Телеграф еще что-то передает, – сказал аббату Дисжонвалю Люсьен.
– Я иду в комиссию, – заявил аббат Дисжонваль, по-видимому убедившийся в честности намерений Люсьена. – Сделаю все, что могу, для избрания нашего кандидата председателем; мы выставляем кандидатуру господина де Кремье. Оттуда я поспешу к господину Леканю. Я попросил бы вас отправиться туда без замедления.
Двери квартиры аббата Леканю были раскрыты настежь; в прихожей, через которую Люсьен и Кофф прошли бегом, толпилась масса людей.
– Вот, милостивый государь, подлинная депеша.
– Уже десять минут четвертого, – ответил аббат Леканю. – Смею надеяться, что у вас нет никаких возражений против господина де Кремье: пятьдесят пять лет от роду, двадцать тысяч франков годового дохода, подписчик «Débats», не посылал…
– Генерал Фари и я – мы одобряем кандидатуру господина де Кремье. Если он будет избран вместо господина Меробера, мы, генерал и я, вручим вам сто тысяч франков. А покуда в чьи руки хотели бы вы, милостивый государь, чтобы я передал эти деньги?
– Клевета подстерегает нас на каждом шагу, милостивый государь. Это уже много, если четырем лицам, как бы они ни были почтенны, известен секрет, который может дать ужасную пищу злословию. Я имею в виду, милостивый государь, вас, – сказал аббат Леканю, указывая на Коффа, – вас, милостивый государь, аббата Дисжонваля и меня. К чему посвящать в эти детали еще генерала Фари, при всем уважении, которого он вполне достоин?
Люсьен пришел в восторг от этих слов ad rem[112].
– Милостивый государь, я слишком молод, чтобы одному брать на себя ответственность за расходование на секретные цели столь крупной суммы… и т. д., и т. д.
Люсьен убедил аббата Леканю согласиться на привлечение к делу и генерала.
– Но я определенно настаиваю – и ставлю это условием sine qua non[113] – на том, чтобы префект не принимал в этом никакого участия.
«Славная награда за усердие, с которым он ходит к мессе», – подумал Люсьен.
Люсьен добился согласия господина Леканю на то, что сумма в сто тысяч франков будет храниться в шкатулке, от которой у генерала Фари и у господина Ледуайена, приятеля господина Леканю, будет по ключу.
Вернувшись в помещение, расположенное напротив зала, где происходили выборы, Люсьен застал там генерала, красного от волнения. Близился час, когда генералу предстояло подать свой голос, и он откровенно признался Люсьену, что боится быть освистанным.
Несмотря на эти сильно смущавшие его заботы, генерал чрезвычайно обрадовался ответам ad rem аббата Леканю.
Люсьен получил коротенькую записку от аббата Дисжонваля с просьбой прислать к нему господина Коффа.
Через полчаса Кофф возвратился. Люсьен подозвал генерала, и Кофф сообщил им:
– Я видел собственными глазами пятнадцать человек, которые сели на коней и помчались за город вызвать сюда к вечеру или, на худой конец, к завтрашнему утру полтораста избирателей-легитимистов. Аббат Дисжонваль выглядит сейчас молодым человеком: вы не дали бы ему и сорока лет. «Жаль, что у нас не было времени поместить четыре статьи в „Gazette de France“, – трижды повторил он мне. – Мне кажется, они взялись за дело не шутя».
Начальник телеграфной конторы прислал Люсьену вторую телеграмму, адресованную лично ему:
ОДОБРЯЮ ВАШ ПЛАН. ВЫДАЙТЕ СТО ТЫСЯЧ ФРАНКОВ. ЛЮБОЙ ЛЕГИТИМИСТ, БУДЬ ЭТО ДАЖЕ БЕРЬЕ ИЛИ ФИЦ-ЖАМ[114], ЛУЧШЕ ГОСПОДИНА ХЕМПДЕНА.
– Не понимаю, – сказал генерал, – что это за господин Хемпден?
– Хемпден означает Меробер; так мы условились с министром.
– Час настал! – в сильном возбуждении вдруг заявил генерал. Он надел мундир и вышел из квартиры, игравшей роль наблюдательного пункта, чрезвычайно взволнованный тем, что ему предстояло принять участие в голосовании.
Толпа расступилась, дав ему пройти сто шагов, отделявших его от двери в зал Урсулинок. Генерал вошел; в тот момент, когда он подходил к столу президиума, все избиратели-мероберисты приветствовали его рукоплесканиями.
– Это не пошляк и не мошенник вроде нашего префекта, – громко говорили в толпе. – Он живет только на свое жалованье и должен содержать целую семью.
Люсьен отправил телеграмму:
№ 3
КАН, ЧЕТЫРЕ ЧАСА.
ВОЖДИ ЛЕГИТИМИСТОВ, ПО-ВИДИМОМУ, ДЕЙСТВУЮТ ДОБРОСОВЕСТНО. НАБЛЮДАТЕЛИ, ПОСТАВЛЕННЫЕ У ДВЕРЕЙ, ВИДЕЛИ ЧЕЛОВЕК ДВАДЦАТЬ АГЕНТОВ, ВЫЕХАВШИХ ЗА ГОРОД ЗА СТА ШЕСТЬЮДЕСЯТЬЮ ИЗБИРАТЕЛЯМИ-ЛЕГИТИМИСТАМИ. ЕСЛИ ВОСЕМЬДЕСЯТ ИЛИ СТО ИЗБИРАТЕЛЕЙ ПРИБУДУТ ВОСЕМНАДЦАТОГО ДО ТРЕХ ЧАСОВ ДНЯ, ХЕМПДЕН НЕ БУДЕТ ИЗБРАН. В ДАННЫЙ МОМЕНТ ХЕМПДЕН ИМЕЕТ ЗА СОБОЙ БОЛЬШИНСТВО ГОЛОСОВ В КАЧЕСТВЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ. ПОДСЧЕТ ГОЛОСОВ БУДЕТ ПРОИЗВЕДЕН В ПЯТЬ ЧАСОВ.
При подсчете голосов оказалось:
Всего явилось избирателей – 873.
Большинство – 437.
Подано голосов за господина Меробера – 451.
За господина Гонена (кандидат префекта) – 389.
За господина де Кремье (кандидат господина Леканю с тех пор, как он получил сто тысяч франков) – 19.
Признано недействительными – 14.
Девятнадцать голосов, поданных за господина де Кремье, сильно порадовали генерала и Люсьена; это было до некоторой степени доказательством того, что господин Леканю не водит их за нос.
В шесть часов пополудни сто тысяч франков ценными бумагами, не вызывавшими ни малейшего сомнения, были лично вручены господином генеральным сборщиком налогов генералу Фари и Люсьену, которые выдали ему расписку.
Явился господин Ледуайен. Это был весьма богатый, всеми уважаемый землевладелец. По окончании церемонии со шкатулкой участники процедуры дали друг другу честное слово вручить шкатулку с ее содержимым господину Ледуайену, если будет избран кто угодно, кроме господина Меробера, и генералу Фари, если господин Меробер окажется депутатом.
