Я приказывать не стал. Чемберлен, пусть Чемберлен. Лошадиная фамилия.
Вообще Селифан показал себя хорошим кучером. Неделю он обкатывал и бричку, и лошадей в пригородах Петербурга, и лишь после этого сказал, что теперь можно пускаться в дальний путь. Правда, лошади ещё не спелись как следует, и потому торопиться не стоит.
Я и не торопился.
Некуда мне торопиться, и незачем.
Сорок вёрст в день — и путнику легко, и лошадям не в тягость.
И вот я сижу на мягком, набитом конским же волосом, сидении, на козлах — Селифан с Мустафой. Сижу и смотрю, как меня и справа и слева обтекает северная Русь.
Вид, признаться, унылый. То лесок, то скудное поле, то выгоны, где-то косят, где-то пасутся коровы, но всё бедно, всё невесело. Холодная земля. Сырая. И стоку нет.
Хорошо, Селифан знал от дяди Миняя тайный рецепт, и готовил «пользительную смесь», отвар полыни, ромашки и других трав. Тряпицей, смоченной в отваре, он дважды в день, утром и вечером, растирал лошадей, и гнус им почти не докучал. А гнуса было во множестве: и лето, и болота, которых в Новгородской губернии не счесть.
По шоссе, проложенному повелением Александра, движение было умеренное. Тот же дилижанс встретился нам лишь дважды, вчера и сегодня. Почтовые, конечно, почаще, потом такие, как мы, путешествующие на долгих, но больше всего попадались обозы, неторопливо везущих в обе стороны всякий необходимый припас.
Попутные обозы мы обгоняли.
Погода стояла переменчивая: то солнце выглянет, то опять тучи. Дождика пока нет, но чувствовалось — не замедлит. Балтика недалече…
Не доезжая Чудово, мы покинули шоссе и поехали дорогой проселочной. Здесь движения не было вовсе, мы были полными хозяевами пути, и чувствовалось как-то свободнее, вольнее. Остановились перекусить и отдохнуть: Мустафа расстелил мне кошму, накрыл скатерть-самобранку, а сам в стороне вгрызся в лепешку, разделив ее пополам с Селифаном. Селифан же сначала занялся лошадьми, всё ли благополучно, и лишь потом собой.
Поели.
Дни сейчас длинные, и нам оставалось проехать верст десять до имения, что было целью сегодняшнего дня.
Проселочная дорога изъезжена мало, колдобины большей частью закиданы валежником, что, по мнению ответственных за то людей, делало их как бы не существующими. И действительно, трясло не сильно.
Лесок по обе стороны дороги потихоньку превратился в лес, тёмный, еловый, и я почувствовал себя в сказке братьев Гримм, сказке со злодеями, людоедами и железными волками. В страшной сказке.
Да я и сам из такой, чего бояться-то.
Лошадки двигались бестрепетно, то ли уверены были в том, что их охранят и сберегут, то ли по наивности души. Есть ли здесь волки? Есть ли здесь лихие люди? На большом тракте разбойников не встретить, давно повывели, а тут? Скудость земли развивает предприимчивость, крестьяне почти все на оброке, и вот он, оброк, на тройке без колокольцев, сам в руки идёт. Колокольцы Селифан советует прикупить дальше, на Валдае, где они чистого звона, лучше которого не бывает, ищи, не ищи, одно.
С каждой верстой становилось сумрачнее: ели выше, солнце ниже.
Мы нагнали старуху с вязанкой хвороста.
Селифан, поравнявшись с ней, остановил экипаж.
— Бабушка, далеко ли до усадьбы Мануйловых?
— Это графская? Нет, недалеко. Версты две, — и старушка быстро ушла с дороги в лес. Очень быстро. Так быстро, что оставила вязанку на дороге.
А мы двинулись дальше. Верста, другая, третья. Нет, на глазок: верстовых столбов на дороге нет, и одометра на коляске тоже нет.
Пошутила старушка, ошиблась? Свернуть здесь некуда, дорога одна.
Но тут мы увидели ворота. Ворота в лесу смотрятся странно, да. Кованый узор, вензель «мыслете». И башенки красного кирпича по сторонам от ворот, одна в три сажени высотой, другая в пять. То есть он прежде был красным, кирпич, а сейчас потемнел и кое-где покрылся мхом, тоже тёмным.
А далее, от башенок, шла в обе стороны каменная стена. Не совсем чтобы неприступная, но в две сажени. Того же кирпича, да. Шла стена, шла — и терялась в елях.
Немало российских усадеб я повидал на разных ветках баньяна, но вот такие — редкость. Князи и графы в России давно с тонкими шеями, против царской власти не восстают, между собой не воюют, разве в суде или даже в газетных статьях, к чему такие фортификации? Не из тёмных ведь веков. Елизаветинских времен стены.
Лошади встали перед воротами.
— Эй, кто там? — окликнули с малой башни.
— Барон Магель к полковнику Мануйле, — сказал, как учили, Селифан.
— Доложу, ждите.
И тут странность. Обыкновенно титул барона открывает все двери и ворота. У русских помещиков они и без того большей частью нараспашку, встречая всякого путника — и богомольца, и коробейника, а уж дворянина и подавно. Потому что газеты в подобных провинциях редкость, а путник нет-нет, да и расскажет что-нибудь интересное. Понятно, богомольца за свой стол не усадят, а дворянина запросто. А уж титулованного — сделайте милость.
Но тут велено ждать.
Подождём.
От кого запираются-то? Ясным днём — от кого? Пугачевы давно повывелись, а от лихих людишек, если и объявятся где, защитит дворня. Разве уж совсем злыдни какие? Но слухов о злыднях на тракте не было. Да и близко мы от столицы, случись что-то серьезное, пришлют мигом команду, та под каждый куст заглянет, каждый камень перевернёт.
Наконец, ворота заскрипели и нехотя открылись. Нехотя, пусть и толкали их два дюжих мужика. И скрип — на двести шагов. Казалось, чего проще, смазать нужные места дёгтем, но не смазали. Может, специально и не смазали, чтобы скрипело, чтобы тайно никто не пробрался?
— Извольте подъехать к Замку, — сказал ливрейный лакей. Ливрея, похоже, одета наспех, специально для нас.
До Замка, точнее до большого, в романтическом стиле дома в три этажа, с парой готических башен, было недалеко. Лошади шли шагом по немощёному двору, трава в котором, правда, была скошена. Нет мерзости запустения, которую порой увидишь в умирающих поместьях. Но и живости особой тоже нет. Прохладное существование.
Мы остановились у высокого крыльца.
Тот же лакей, что встречал нас у ворот и сопровождал до входа в дом, пригласил меня:
— Их сиятельство просят пожаловать господина барона! О ваших людях позаботятся.
Мои люди сами о себе позаботятся. О себе и о багаже. У меня в багаже есть кое-что интересное. И при себе есть.
Но я этого не сказал, а поднялся по мраморным ступеням ко входу.
Лакей распахнул дверь. Массивная, дуб, орех и железо, она открылась и легко, и без скрипа.
— Входите, господин барон!
И я вошёл.
Глава 5
Меланхолия Пасифик
Двенадцать трехсвечных канделябров на столе смотрелись внушительно: обед на тридцать шесть свечей — это благородно.
Но сегодня свечи были лишь в двух канделябрах. Правда, и за столом нас всего трое: хозяйка, госпожа Мануйла, урожденная графиня Гольшанская, я, барон Магель, и доктор пан Сигизмунд, шляхтич почтенного, но бедного рода, учившийся на врача в самой Вене.
— Так вы хорошо знаете моего мужа? — сказала графиня. Не спросила, а именно сказала, ответ мой её очевидно не интересовал.
— Мы служили в одном полку, — откликнулся я.
— А затем?
— А затем я уехал за океан, в Бразилию. И вернулся лишь недавно.
— То есть вы давно не видели моего мужа?
— Совершенно верно, давным-давно. Почти четверть века. Но мы переписываемся. В последнем письме, от декабря прошлого года, он и пригласил меня, буде на то случай, в поместье.
— Долго же вы добирались…
— Долго. Расстояния, знаете ли… Сначала письмо добиралось из России в Бразилию, потом я из Бразилии в Россию… Долго.
— Письмо позвало в дорогу? — усмехнулась графиня.
— В Россию-то? В Россию позвала сама Россия. Знаете, год за годом откладывал, откладывал, откладывал, а потом чувствую — пора! А здесь да, здесь вспомнил послание господина Мануйлы, и решил заглянуть. Есть о чём поговорить.