А купец, что купец… Переменит дюжину докторов, поставит сотню свечей, потом придёт с повинной, и я его прощу.
Добрый я.
Добрый.
Глава 16
7 ноября 1836 года, суббота
Время иллюзий
По случаю отъезда Давыдова прощальный обед устроили в «Америке». Заказали всякого-разного у Палкина — вместе с обслугой! — и милости просим, господа приглашенные!
И они пришли, числом двенадцать. Лучшие из лучших. Избранные.
Как водится, звучали здравицы, шампанское лилось если не рекой, то ручейком, а потом общество разделилось на мобильные группки по интересам, перемещающиеся по залам, разглядывающие бизонов в прериях, аллигаторов в реках и кондоров в небесах.
Селифан, слегка загримированный, играл чардаши и польки в обличии Виннету в перьях. Аккордеон пришёлся ему по душе, и немало людей ходили в кофейню послушать вождя индейского племени. Да и сейчас господа литераторы спрашивали, привез ли я этого индейца из Бразилии, или выписал откуда-то ещё. Я отвечал, что откуда-то ещё, но откуда — не говорил. Коммерческая тайна! Другого такого в России не сыщешь!
— Хорошие у вас свечи, — завел научный разговор Греч. — Светят ровно, и не чувствуется никакой копоти.
— Её и нет, копоти, поскольку это не свечи, а гнилушки, приготовленные древним китайским способом для императорских дворцов.
— Как удачно! И, верно, большая выгода получается?
— Мне обошлись куда дороже свечей обыкновенных. Где мы, а где Китай.
Светильники-фонарики, в которых прятались свечи, находились высоко, и поди, проверь, гнилушки там, или что другое.
— Китай — великая в прошлом держава, — согласился Греч. — Порох, бумага, компас, книгопечатание… Но сейчас он спит.
— И пусть спит. Не будите спящего китайца, дайте китайцу немного поспать. Кстати, в вашем репортаже о вчерашнем событии я нашел удивительное слово: паровоз.
— Да, я его придумал, — ответил Греч. — По-моему, недурно получилось. Локомотив — как-то длинно, паровая машина — еще длиннее.
— Отлично получилось, — согласился я. — На века. Учитывая, что скоро железные дороги станут обыденностью, каждый от мала до велика будет повторять ваше слово: паровоз.
— Вы думаете — скоро?
— Не завтра, и не послезавтра, но уверен, что вы, Николай Иванович, будете навещать Москву железным путем.
— Я видел вчера экипажи… Пока особой радости не внушают.
— Будут, будут экипажи — а лучше вагоны — комфортными и уютными, на любой достаток. С мягкими диванами, хочешь — книжку читай, хочешь — спи.
— Это, конечно, приятственно — помечтать.
— А вот вспомните мои слова, Николай Иванович, лет этак через двадцать. Вспомните и вздохнете — как молоды мы были…
Пушкин, прислушивавшийся к нашим словам, вступил в разговор:
— Вы полагаете, через двадцать лет Москву и Петербург свяжет железная дорога?
— Непременно свяжет, непременно! Ну, а дальше…
— Дальше?
— В Англии сейчас строят по триста верст железнодорожных путей в год, а ведь Англия — страна маленькая, перед Россией что мопс перед медведем. И потому одно дело — нынешняя дорога, царскосельская. Для неё можно и паровые машины, и экипажи, и всё остальное купить за деньги, в той же Англии, и быстрее выйдет, и дешевле. Я бы и сам, пожалуй, осилил такое предприятие — дорогу в тридцать вёрст. Но великой стране потребна великая индустрия, а это просто не делается. России требуются сто тысяч вёрст путей, а лучше бы все триста тысяч. Не просто путей, а с локомотивами, или, как удачно сказал господин Греч, с паровозами, с вагонами, с тысячами работников, и не простых работников, а механиков, водителей поездов, и прочая, и прочая, и прочая. Это огромное хозяйство. Нужны заводы для выделки рельсов, для постройки паровозов и вагонов, для производства деталей для сотен и тысяч мостов, от маленьких до гигантских, фабрики для устройства скамеек, диванов, печей — всего и не перечислить. Тут уже не о миллионах речь, а о сотнях миллионов, даже о миллиардах. В первом нумере «Телескопа» будет напечатана статья о проектах железной дороги между Москвой и Петербургом — написал её московский житель, а они, московские жители, считают свой город центром вселенной и ведут отсчёт от неё, от Москвы. Написана статья человеком знающим, инженером. Так вот инженер оценивает стоимость постройки этой железной в пятьдесят миллионов рублей серебром — по минимуму.
— Таких денег у вас нет? — не удержался Пушкин.
— Пятидесяти миллионов? Положим, сумма серьезная. Но дело не в величине.
— А в чём?
— Постройка и эксплуатация железной дороги — вопрос системный. Нужно будет привлечь труд десятков тысяч человек. А как это сделать, если мужики — чужая собственность? Далее: современное состояние законов Российской Империи не позволяют частному лицу владеть подобным объектом в полном объеме. Возможно, позже, но сейчас строительство железных дорог под силу только государству.
— А где взять деньги государству?
— Главный вопрос не где взять деньги, а на что их потратить. Англия, например, готова выделить немалые средства на заём, но не деньгами, а рельсами и паровозами — это я о Бразилии говорю, там тоже рассматриваются подобного рода проекты. А вот с капиталами на строительство сталелитейных и машиностроительных заводов сложнее. Впрочем, непреклонная воля Государя, уверен, преодолеет все препятствия. Можно провести внутренний заём, можно — внешний. Я бы и сам подписался тысяч на пятьсот, если условия будут хорошие.
— Хорошие — это сколько? — спросил Греч.
— Шесть процентов годовых, не облагаемых никакими сборами. Со сложными процентами. Надежно и удобно. А на длинной дистанции может быть выгодно — удвоение капитала за двенадцать лет. Сегодня вкладываю пятьсот тысяч серебром, а к сорок восьмому году получаю целый миллион. И делать-то ничего не нужно, ни волнений, ни хлопот, ходи, да посвистывай! И потом, нужно же думать и об Отечестве, а не только о собственном кармане.
Греч и Пушкин переглянулись.
И тут Антуан включил у-подсветку. На публике подобное произошло впервые. Тотчас пейзаж обрел третье измерение, и гости дружно вздрогнули. Если неторопливо идти, то и рисунки двигаются: крадется тигр, ползёт анаконда, летит кондор.
— Невероятно, — сказал Греч.
— Удивительно, — согласился Пушкин.
— Обман зрения, — сказал я. — Искусная иллюзия.
— Как же это удается? — спросил Греч.
— Мастерство китайских живописцев, — ответил я. — Да и европейские умеют. Я не раз слышал историю как некий художник, покидая трактир, изобразил на столе золотые монеты. Хозяин принимал их за настоящие, и даже пытался их, монеты, собирать. Правда, фамилию художника всякий раз называют другую.
Антуан выключил у-подсветку — постепенно, плавно, и стены обрели исходный вид. Выключил неявно, как и включил. Из служебной комнаты. Для вящих эффектов. И эффекты удались.
— Жаль, — сказал Греч, — хотя, конечно, чудо и должно быть коротким, иначе это уже и не чудо.
— Не чудо. Наука, — продолжил я. — Недавно один бразильский художник нашёл способ рисования светом. Свет сам создает изображение. Как в камере обскуре, только лучше. И в недалеком будущем любой сможет запечатлеть хоть кошку, хоть гору, хоть человека, даже не имея к рисованию никакого таланта.
— Как зовут этого художника? — спросил Греч, доставая блокнотик и карандаш.
— Эркюль Флоранс, — не моргнув глазом, сказал я. Поди, проверь, дорогой товарищ журналист. — Очень, очень талантливый художник.
— Молодой? — спросил Пушкин.
— Примерно ваших лет, Александр Сергеевич. Так вот, сейчас я продемонстрирую искусство светописи, — мы вернулись к столу.
— Господа, — сказал я громко. — Впервые на европейском континенте вам будет продемонстрирован аппарат светописи в действии. Этот аппарат представляет собой небольшую камеру-обскуру. Изображение падает на особым образом изготовленную пластинку и оставляет на ней ясный и четкий рисунок, который вы сможете наблюдать, а, главное, оставить на память себе и потомкам.