— Кто назвал? — спросил я.
— Голоса сестер похожи, и князь Юсупов, находившийся в соседней ложе, ручаться за точность не может. То ли Александра, то ли Екатерина. А может, и сама Наталья Николаевна, хотя последнее и кажется невероятным. Государь очень недоволен.
— Чем недоволен?
— Не знаю. Недоволен, и всё.
И мы стали смотреть третий акт.
Глава 23
22 января 1837 года, пятница
Заговор с императрицей
— Письмо настолько оскорбительно, что примирение невозможно, — Геккерен-старший всем видом показывал, что как ни тяжело ему посылать барона д’Антеса де Геккерена на поединок, поступиться принципами он не в состоянии.
Иначе думал барон д’Антес, во всяком случае, энтузиазма он явно не выказывал. Потому и позвал меня — секундантом. Желает стреляться Луи, а к барьеру идти Шарлю. Нет, всё согласно принятому в этом времени порядку, посланник не должен стреляться, ведь если его убьют, случится международный скандал. Конечно, король Виллем войну России не объявит, где Нидерланды, где Россия, да и казна у Виллема пуста, так бывает в Европе, буржуазия богата, а монархия бедна, денежки король тратит не по уму, всё надеется образумить и вернуть сестру Бельгию. Войну не объявит, а всё-таки неловко получится. Другое дело д’Антес: невелика фигура, д’Антесом больше, д’Антесом меньше, никто в Европе и не заметит.
— Значит, невозможно, — уточнил я.
— Решительно! Такое письмо, такое письмо…
— Господин Пушкин мастер пера, это верно. Так может наградить прозвищем, что не вырубливается оно топором, влепливается сразу на вечную носку, пойдет и в род, и в потомство, и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света. Полумилорд, полуневежа…
— Простите?
— Нет, это я так… О господине Пушкине. Мастер, мастер оскорблять. Значит, стреляться до окончательного исхода?
— Да.
— То есть в случае, если оба противника после первого выстрела останутся невредимыми, дуэль продолжается?
— Да.
— До той поры, покуда хотя бы один из стреляющихся не будет убит или по состоянию ранения не сможет продолжить дуэль?
— Да.
С каждым «да» Луи Геккерена барон д’Антес становился мрачнее и мрачнее. Хорошенькая перспектива — быть убитым или не смочь продолжить дуэль по состоянию ранения. А что вы думали, Георг Карл фон Антес? Что вас усыновляют для того, чтобы передать титул, имение, капитал? Ага, ага, сейчас. Голландцы мастера торговли, а кабанчика на праздник зовут не пиво пить, нет, не пиво.
— Хорошо, я согласен быть секундантом господина барона Шарля де Геккерена на указанных вами условиях.
Геккерен-старший иного и не ожидал. Он поклонился — и вышел. Ему нужно заниматься межгосударственными делами.
Барон д’Антес же ничем иным, кроме дуэльного дела, заниматься не мог. Как заниматься, когда тебе, молодому, красивому, общему любимцу, предстоит идти к барьеру?
— Всё бы ничего, — начал я, — если бы это господин Пушкин вызвал вас на дуэль. А так…
Я помахал незапечатанным конвертом, в котором находился ответ Геккерена-старшего Пушкину. Разумеется, я уже прочитал его — с позволения и по настоянию посланника:
«Милостивый государь. Не зная ни вашего почерка, ни вашей подписи, я обратился к г. барону Магелю, который вручит вам настоящее письмо, чтобы убедиться, действительно ли то письмо, на какое я отвечаю, исходит от вас. Содержание его до такой степени выходит из пределов возможного, что я отказываюсь отвечать на все подробности этого послания. Вы, по-видимому, забыли, милостивый государь, что именно вы отказались от вызова, направленного вами барону Жоржу де Геккерену и им принятого. Доказательство тому, что я здесь заявляю, существует — оно писано вашей рукой и осталось в руках у секундантов. Мне остаётся только предупредить вас, что г. барон Магель отправляется к вам, чтобы условиться относительно места, где вы встретитесь с бароном Жоржем Геккереном, и предупредить вас, что эта встреча не терпит никакой отсрочки.
Я сумею впоследствии, милостивый государь, заставить вас оценить по достоинству звание, которым я облечён и которого никакая выходка с вашей стороны запятнать не может».
На письме приписка: «Прочтено и одобрено мною. Барон Жорж де Геккерен». Эту приписку заставил сделать д’Антеса Геккерен-старший.
И как теперь быть?
— Он поначалу хотел позвать д’Арширака, но я настоял, чтобы мои интересы представляли вы, господин барон, — сказал д’Антес.
— И правильно сделали. Будь дуэль во Франции, лучшего секунданта, чем виконт д’Арширак, и представить трудно, но у России особенная стать, её французским метром не измерить. Ладно, не всё потеряно.
— Вы полагаете?
— Скажите от себя, господин барон: вам тоже хочется непременно стреляться до смерти? Потому что в смерти хорошего мало. Вернее, ничего хорошего нет вовсе. Только что ты жив — и вот уже нет. Пистолетная пуля, попав в лоб, проделает изрядную дыру спереди, и снесет весь затылок сзади. Зрелище, прямо скажу, нехорошее. Нужна вам такая смерть?
— Конечно же, нет!
— Соглашусь, что в лоб не всякий попадет. Бывает, пуля угодит в живот. Я патриот, поверьте, но состояние русской медицины пока еще не на высоте, к тому же промозглый петербургский климат весьма способствует осложнениям. Рана воспаляется, антонов огонь перекидывается на внутренности, и человек умирает не сразу, а долго и в жутких мучениях. Устроит вас такой исход?
— Конечно же, нет!
— Впрочем, бывает и по другому. Вы выстрелили, промахнулись или ранили противника, он стреляет в ответ. Вы становитесь к нему боком, прикрываетесь рукой с пистолетом. Пуля попадает в руку, дробит плечевую кость, рана опять же воспаляется, но наши хирурги с этим справятся: руку отрежут, но жизнь спасут. А то, бывает, и в ногу попадет. Говорят, в Англии делают неплохие искусственные ноги. Хотите искусственную ногу, барон?
— Конечно же, нет!
И с каждым «нет» барон д’Антес становился бледнее и бледнее. Включите собеседнику воображение, и оно убедит его лучше ваших слов.
— Но честь…
— Никакого ущерба для вашей чести не будет, полноте. Я вас не запугиваю, я просто обрисовываю картину. Мой командир, граф Александр Суворов, утверждал, что лучшая из дуэлей та, что не состоялась, и сам не стеснялся отказываться от дуэлей, что не помешало ему стать величайшим полководцем, генералиссимусом, кавалером множества орденов, российских и европейских.
Услышав про европейские ордена, д’Антес приободрился. Вдруг и не всё потеряно.
— Выпейте для хладнокровия, — я протянул ему белую флягу. — Настоящая бразильская кашаса, двадцатилетней выдержки.
Думаю, что д’Антес и не слышал о кашасе, но двадцать лет выдержки должны придать напитку благородство и достоинство.
И он выпил. Там и пить-то по кавалергардским меркам нечего. Нет, это не «сердце рыцаря», это «три барона». Сейчас ему станет хорошо, но через часа полтора-два душа потребует продолжения, и будет требовать три дня. Что найдет, то и выпьет. Коньяк — хорошо. Водка — хорошо. Всё — хорошо. Нет, не до беспамятства. Но рядом. Если и выйдет к барьеру, то прицелиться не сможет. Не сумеет. Выстрелит, как сейчас говорят, «на воздух». В небо попадёт. А большего для сохранения баронской чести и не требуется.
Для баронской жизни же еще как требуется. Пушкин шутить не настроен. Стреляет он недурно — по мишеням. Но может и по д’Антесу. И тогда уже о нём кто-нибудь напишет «Пустое сердце бьётся ровно, в руке не дрогнул пистолет». Это когда Пушкина убили, все стали ценить Александра Сергеевича, а при жизни как-то не очень: журнал выписывали плохо, «Пугачева» не покупали, камергера — и то не дали. Да и любимое детище всякие белинские норовили лягнуть: «Что такое „Современник“? Да ничего, решительно ничего!»
Вот убьёт он д’Антеса, что дальше? Пушкина сошлют? Вместе с семейством? А ведь сошлют, и хорошо, если в Болдино или Михайловское, а то ведь и за Урал могут запросто.