Мостовая промерзла насквозь. Он чувствовал, как холод проникает через разбитые подошвы ботинок. О том, чтобы вернуться на главную площадь пешком, не могло быть и речи, и, понимая, что пришла пора освоить общественный транспорт, он присоединился к толпе, ожидающей трамвай. Когда тот прибыл, началась истерическая давка, в которой Якимова и какую-то старушку сбили с ног. Та поднялась и снова ринулась в бой. Якимов остался позади. Когда пришел следующий трамвай, он был уже готов к сражению. Всего за несколько леев его довезли до центра города. Он понимал, что в этом городе можно жить очень дешево, но кому нужна эта дешевая жизнь? Только не Якимову.

Он направился прямиком в Английский бар, но там было пусто. Понимая, что надо продолжать поиски, он направился в гастроном «Драгомир» — убежище, где джентльмен мог продегустировать сыры и стащить пару печений.

Магазин уже украсили к Рождеству. Возле него крестьяне торговали карпатскими елками: деревья прислонили к витринам, поставили в бочки, разложили на мостовой в окружении гор остролиста и лавра. Гирлянды из присыпанных снегом еловых лап, словно кашне, обвивали входные двери. Это был большой магазин — один из крупнейших в Бухаресте. Сейчас он напоминал небольшой замок, весь в рождественских украшениях; светящиеся витрины были покрыты морозными узорами.

У дверей стояло чучело вепря на задних лапах: желтые клыки, отполированная до блеска черная шкура, снежинки в щетине. По бокам вниз головой висели олени, и их рога упирались в землю.

Якимов вздохнул. Эти украшения напомнили ему прежние праздники — в «Крийоне», «Ритце», «Адлоне» и женевском «Бо-Риваже». Где же он встретит это Рождество? Уж точно не в «Атенеуме».

Входя в магазин, он увидел, что за вепрем притаилась компания попрошаек, которые при виде него подняли такой шум, что из дверей выбежал швейцар, который одного из них пнул, другому дал затрещину, а остальных отогнал мокрым полотенцем. Якимов проскользнул внутрь.

В небольшом отделе у входа продавались товары, импортированные из Англии: овсянка «Quaker», консервированные фрукты, солонина, оксфордский джем — роскошные товары даже на фоне общей роскоши. Якимова они не интересовали. Он отправился в главный зал, где в кучу были свалены тушки индеек, гусей, кур, фазанов, куропаток, тетеревов, бекасов, голубей, зайцев и кроликов. Он присоединился к череде мужчин, которые с важным видом ходили кругами и разглядывали эти трупики. Сюда не ходили ни слуги, ни даже жены. Это было место для мужчин: здесь они разглядывали еду, как и Якимов, и наслаждались недоступным ему предвкушением.

Он наблюдал за тем, как тучный господин в галошах и каракулевом воротнике, застегнутый на все пуговицы и с шапкой в руках, выбрал и велел разделать индейку, по-прежнему украшенную перьями. Глядя на это, он сглотнул от голода.

Для праздного наблюдателя это было не лучшее время. Вокруг прилавков, где были выставлены моллюски, икра и всевозможные сосиски, толпилось столько покупателей, что ничего не было видно. Он побродил вокруг, вознагражденный лишь ароматом ветчины в меду и греческих апельсинов.

Продавец обрубал лапки живых лягушек и швырял еще шевелящиеся обрубки в ведро. Якимову это зрелище не понравилось, но он тут же позабыл о нем, увидев корзину шампиньонов, которых этим утром доставили самолетом из Парижа. Он потрогал их, и на пальце у него осталась красная французская пыль.

В отделе сыров орудовали ножом. Человечек в желтых кожаных перчатках шастал туда-сюда, сопровождаемый продавцом, и пробовал сыры. Якимов разглядывал сыры в свиных мочевых пузырях, в овчине, коре, переплетенных ветках, соломенных ковриках, виноградных косточках, деревянных мисках и рассоле. Не в силах более сдерживаться, он отломил кусочек рокфора и уже хотел было сунуть его в рот, как вдруг почувствовал, что за ним наблюдают.

Это был Гай Прингл.

— Здравствуйте, дорогой мой, — сказал Якимов и выронил сыр в миску с кислыми сливками. — Здесь непросто дождаться своей очереди.

Гай был не один. Гарриет отвоевала продавца у мужчины в желтых перчатках. Она уже хотела продиктовать свой заказ, но возмущенный мужчина в перчатках начал требовать внимания. Продавец оттолкнул Гарриет, едва не сбив ее с ног в стремлении продемонстрировать свою готовность услужить.

— Cochon[35], — сказала Гарриет, и продавец обиженно оглянулся на нее.

С того самого вечера в саду «Атенеума» Якимов опасался Гарриет. Он наклонился к Гаю и торопливо зашептал:

— Ваш бедный старый Яки угодил в переделку. Если мне не удастся раздобыть четыре тысячи, придется ночевать на улице.

Увидев, как Гай взглянул на Гарриет, Якимов торопливо добавил:

— Я не забыл. Должен дорогой девочке тысчонку. Рассчитаюсь, как только получу свое содержание.

Гарриет вытащил старый блокнот, в котором держал купюры, и нашел там две тысячи леев, которые и передал Якимову.

— Жаль, что вы не польский беженец, — сказал он. — Я знаю человека, который заведует помощью польским беженцам.

— Может, я и не совсем польский беженец, дорогой мой, но я беженец из Польши. Попал сюда через Югославию.

Гай решил, что это может сработать. Он продиктовал Якимову адрес Центра помощи Польши, после чего напомнил, что Якимов обещал прийти к ним в гости. Занят ли он, например, на Рождество?

— Как ни странно, дорогой мой, я совершенно свободен.

— Так приходите на ужин, — сказал Гай.

Центр помощи Польше располагался на улице недостроенных красных домов, заброшенных на зиму. Повсюду до сих пор валялись стройматериалы. Снег засыпал желтую глину и горы песка и извести. Рядом с одним из зданий, почти достроенным, стояла очередь поляков в подтяжках и коротких куртках, переминающихся от холода с ноги на ногу. Якимов прошагал мимо них, кутаясь в царское пальто.

— Князь Якимов к мистеру Лоусону, — объявил он старому крестьянину, открывшему дверь. Его провели прямо в комнату, где пахло мокрой штукатуркой.

Кларенс сидел за столом, укутанный в армейское одеяло и с керосинкой в ногах, и, очевидно, был сильно простужен. Когда Якимов отрекомендовался другом Гая Прингла, Кларенс словно бы смутился, по-видимому пораженный знатностью своего гостя. Почувствовав уверенность в себе, Якимов сообщил, что он прибыл из Польши, где жил в поместье родственника. Несколько недель он служил здесь заместителем Маккенна. Когда Маккенн отбыл в Польшу, Якимов остался, чтобы дождаться своего содержания. Война всё спутала, содержание запаздывало, и таким образом он остался здесь без гроша, в поисках корки хлеба.

Странным образом Кларенс отреагировал на этот рассказ совсем не так, как ожидал Якимов. Некоторое время он разглядывал свои ногти, после чего заявил с неожиданной твердостью:

— Ничем не могу вам помочь. Вы не поляк. Обратитесь в Британскую миссию.

Лицо Якимова вытянулось.

— Но, дорогой мой, я нуждаюсь не меньше, чем те, что стоят у двери. Дело в том, что если я сегодня не найду четыре тысячи, мне придется ночевать на улице.

— Эти стоят в очереди, чтобы получить пособие в сто леев в день, — холодно сказал Кларенс.

— Вы хотите сказать, тысячу?

— Сто.

Якимов начал подниматься, но тут же рухнул обратно.

— Мне раньше не приходилось побираться, — сказал он. — Я из хорошей семьи. Не привык к такому. Честно говоря, я в отчаянии. Миссия мне не поможет. Отправят меня в Каир. Бедному старому Яки там не место. Слабое здоровье. Голодаю. Не знаю, когда поем в следующий раз.

Голос его дрогнул, он прослезился. Кларенс был потрясен таким проявлением чувств, сунул руку в карман и достал купюру — одну-единственную, но это оказалась купюра в десять тысяч леев.

— Господи, — сказал Якимов, который от одного вида этой купюры пришел в себя.

— Минуточку!

Кларенс явно разволновался. Щеки его порозовели, и он принялся искать бумагу в ящике. Вытащив лист, он написал расписку.

— Я ссужаю вам эту сумму, — сказал он внушительно, — так как вы являетесь другом Гая Прингла. Деньги поступают из фонда и должны быть возвращены, как только вам придет содержание.