– Не знаю. Когда-нибудь. В будущем. Мы не договаривались о каких-то определенных сроках, – энтузиазм девушки угас, голос стал еле слышен. Она чувствовала, что виконт заманивает ее в какую-то ловушку, но никак не могла понять, в какую именно. Тем более не могла уловить причину, по которой ему вздумалось это делать. Смутные догадки заглядывали юркими ящерками на периферию сознания, но ей никак не удавалось ухватить их за хвост.

– И в каком же, позвольте полюбопытствовать, качестве этот умник ди Граде намеревался взять вас с собой? – голос виконта уже явно налился желчью.

– Что значит, в каком качестве? – удивление Бьянки смешалось с растерянностью и полным непониманием происходящего. – В качестве художника-иллюстратора экспедиции, разумеется.

Адольфо молчал, не отрывая испытующего взгляда от лица жены. До нее в итоге начало доходить, в каких греховных намерениях подозревает ее и кузена виконт. От этой догадки лицо вмиг побледнело. Ладони покрылись липкой испариной. Зрачки от волнения расширились и заполнили практически всю радужку. Побелевшие губы задрожали.

– Вы… Вы… Вы не смеете! – голос зазвенел, к глазам подступили слезы. Она отвернулась и, сжав кулаки, впилась ногтями в ладони, чтобы не расплакаться.

По столь бурной реакции девушки Адольфо понял, что перегнул палку, а потому поспешил вернуть разговор в шутливое русло.

– Не смею что? О чем вы подумали, моя дорогая? – в его якобы недоумении уже звучала легкая ирония. – Если в вашу милую головку пришли какие-то не вполне благонравные мысли, то спешу заверить вас, моя дражайшая синьора: я всего лишь пытаюсь выразить озабоченность тем, что ди Граде мог предложить вам рисовать с натуры дикарей, тела которых никогда не знали одежд.

Поверьте, ни одного мужа подобная мысль не привела бы в восторг. Вряд ли кому-то понравилось бы, что жена не только разглядывает других обнаженных мужчин, но еще и детально прорисовывает выдающиеся во всех смыслах части их тел.

Я мог бы, конечно, хотя и с большим трудом, понять эстетический интерес художника в этом вопросе. Но, признаюсь, совершенно точно начал бы комплексовать, доведись вам встретить в неведомых землях дикое племя голых брутальных самцов под канну[115] ростом, которых Филиппе попросил бы вас зарисовать.

Адольфо говорил это таким мягким, вкрадчивым голосом, что Бьянка, практически поверив, что в словах виконта не было иного, обидного смысла, робко улыбнулась и смахнула с густых длинных ресниц застывшие слезинки. При этом она даже не слишком смутилась фривольным смыслом сказанного виконтом, настолько сильным было ее облегчение.

С успехом избежав сцены с рыданием, Адольф и дальше пытался вернуть беседе легкий, непринужденный тон, но Бьянка уже отвечала сдержанно, односложно и не слишком охотно. Остаток обеда прошел в полном молчании.

Отобедав, супруги проследовали в парадную гостиную, где встретились с отцом и сыном Тьеполо. Адольфо сразу отметил, как засветились глаза младшего Тьеполо при виде Бьянки. Каким-то волчьим чутьем он ощутил в этом юнце соперника, который пытается вторгнуться на его территорию.

– Я рад наконец приветствовать вас и вашу уважаемую супругу, ваша милость! – обратился к вошедшим отец Лоренцо. – Позвольте представиться, Джованни Баттиста Тьеполо.

На вид мужчине было явно за шестьдесят, но выглядел он еще довольно бодрым и энергичным. Цепкий, сосредоточенный взгляд глубоко посаженных глаз, крутой излом поредевших бровей, орлиный нос с бросающейся в глаза горбинкой, высокий лоб, изрезанный глубокими бороздами горизонтальных морщин, остатки седых волос, клочками выглядывающие из-под надвинутой на затылок бархатной шапочки.

– Ваша милость, позвольте представить нашу работу. Она практически завершена. Остались лишь совсем незначительные доработки. К сожалению, завтра я вынужден покинуть вашу палаццину[116] и отбыть по приглашению королевского двора в Испанию. Но мой сын Лоренцо задержится здесь на некоторое время и закончит работу.

Бьянка уже с восхищением взирала на грандиозное творение семейства Тьеполо. Она настолько увлеклась самими фресками, что особо не вслушивалась в комментарии Лоренцо Бальдиссера, который поспешил составить ей компанию.

Адольфо в это время обсуждал финансовые вопросы с Тьеполо-старшим, однако при этом не упускал эту парочку из виду, с раздражением отмечая, как в душе черной когтистой кошкой начинает скрестись непонятное, но весьма досадное чувство.

К слову сказать, работа отца и сына Тьеполо, действительно, была достойна восхищения. В бескрайнем небе, слегка подсвеченном нежно-розовыми лучами восходящего солнца, парили, изысканные в своей телесной красоте, полные волнующего взор чувственного обаяния, фигуры мифологических божеств. Они являлись сюжетным акцентом и главным красочным обрамлением двух противоположных границ плафона.

Карнизы двух других, более протяженных по длине сторон, изобиловавших множеством сложных архитектурных элементов декора этого зала, украшала причудливая феерия многочисленных мифологических существ, изображенных в весьма галантных позах. Вот уж где создатель дал волю и простор своей фантазии и изрядно потешил свое чувство прекрасного!

Центр плафона представлял собой затягивающий взгляд смотрящего безбрежный небосвод, по которому рассеяны, как сверкающие звезды, отдельные маленькие, но очень значимые аллегорические детали.

Вся композиция фрески состояла из двух сюжетных сцен. На первой запечатлена богиня плодородия и урожая Церера, которой ореада (горная нимфа) и гиада (нимфа дождя) вручают рог изобилия, наполненный фруктами.

На второй в виде обнаженного юноши с венком из листьев и гроздей винограда на голове красуется сам бог виноделия Бахус. В одной руке он держит кубок, в другой – увитый плющом и увенчанный сосновой шишкой жезл. Вокруг Бахуса Тьеполо изобразили двух путти[117]: один у ног захмелевшего божества забавляется с кистями винограда, второй заполняет пурпурно-красным вином кубок своего владыки.

В маленьких медальонах по углам парят в пушистых белоснежных облачках крылатые амурчики. Некоторые из них развлекают себя игрой с виноградными гроздьями возле корзин, заполненных богатым урожаем. Другие нанизывают рубиновые и янтарные ягоды на нити, сплетая из них вкусные, сочные ожерелья.

Аллегорическое послание автора этой сложной и пышной по построению и многоплановой по замыслу фресковой росписи – радость, буйство жизни, богатство, плодородие и изобилие.

Бьянка поразилась тому, как гармонично мастер вписал многочисленные фигуры и декоративные элементы в столь объемную по своему размаху композицию. Ее выразительная динамика и целостность поддерживалась мелодичным ритмом линий, то струящимся, то сплетающимся, то плавно перетекающим, но обязательно объединяющим, связывающим, казалось бы, разрозненные образы и диковинные существа в единое по замыслу сюжетное полотно.

Без сомнения, Тьеполо-отец – потрясающий фрескист, которому подвластны любые архитектурные объемы, даже самые неудобные, наполненные сложной гипсовой лепниной и разными замысловатыми деталями.

Бьянка была потрясена экспрессией и величавой торжественностью всей композиции, удачным акцентированием значимых деталей, легкостью, энергичностью и динамикой мазка Джамбаттисты. Ее буквально заворожили яркость, живость, блеск и в то же время воздушность, невесомость образов, проникнутых утонченной грацией, напоенных светом и овеянных воздухом.

Свет и воздух во фресках мастера Бьянка отметила особо. Она сразу оценила дар Тьеполо-колориста, богатство, изысканность и удивительную легкость его красочной палитры. Пожалуй, ни в одном языке не нашлось бы достаточно терминов, чтобы передать все многообразие используемых им тонов и цветовых градаций.

Здесь и ликование сверкающих, сочных, насыщенных красок, и тонкое звучание нежных, размытых, полупрозрачных тонов, и сложность, переливчатость, неуловимость оттенков, и безграничная игра, мерцание радужных, искрящихся цветовых решений и нюансов. Ослепительных или приглушенных, вспыхивающих или затухающих, но обязательно гармоничных и созвучных.