Опять и опять всё страдает подкожность!
Вас так не хватает в разлучных часах!
Я жажду с каким-то любовным безмерьем,
к Вам тихо подкравшись, нагую обнять,
привзять Вас почти за загривок, с доверьем,
любя положить на живот, на кровать.
Потом упоённо поглаживать спину,
затем целовать от всех пальчиков ног
и вверх подниматься от парной низины,
до Вас восходить, как искуснейший Бог!
Мечтаю при фаре луны, перед ночью,
стремясь проявить откровенность, любовь,
опять отыскать ту заветную точку
средь шейных, солёненьких чуть позвонков…
Просвириной Маше
ОбниМашечка
Из гладкой, послушной, душевной дворняжки
в колючего волка дичаю средь дня.
Без ласки, ошейника, рисовой каши
уже превращаюсь в подобье зверья.
В таком состоянии всё мне погано,
взираю на толпы, как будто на жертв,
что овцами блеют бездумно и странно,
в которых не дрогнет разумности нерв.
Желаю – не стать раздирающим зверем!
Лишь с Вами моё благородство росло
и мысли светлели, рождалась и вера
при каждом моменте, в любое число!
Мутация эта противна до жути.
Неужто в опасность для всех превращусь?
Но, коль Вас увижу, как Господа, чудо,
опять в добряка, ангелка обернусь!
Просвириной Маше
Апрельский алмаз
Во тьме средь камней, валунов и пылинок,
и смесей из влаги, метана, угля,
удушья и грязи, клочков и соринок
бродил и копался с угла до угла.
С кротово-шахтёрско-подводной сноровкой
искал я единственный, ценный кусок,
такой настоящий, без нот полировки,
как в скопище туч от луны уголок.
Глотал я прорывы, землистые брызги,
опять и опять ничего не найдя.
Треть века я тратил усилья меж рисков,
к заветной, высокой идее бредя…
Вдруг лучик узрев чуть солёный, искавший,
я ринулся прямо на клад световой!
И вот оттого полусонный, уставший
явился я перед алмазной тобой…
Просвириной Маше
ОбниМаша
Её приближенье – синоним всесчастья.
Охват – безмятежность, союз в тишине.
В объятьях её забываю ненастья.
Святой ритуал, что доступен был мне.
Блаженственный рай. Состыковка. Слиянье.
Сплетение с сортом, что чище иных.
И лучшая в тельно-духовном свиваньи.
Касанья правдивы, желанны, родны.
Лечебная, как винтовая повязка.
Дурманная, будто бы морфий и мак.
Тепло. Доброта. Волшебство. Синеглазка.
Я с нею б навеки застыл бы вот так!
Приводит в спокойствие и возбужденье.
Всё это – шедевр без граней, цены,
отправка ума в высоту наслажденья,
возврат к Богородице в свете луны.
Просвириной Маше
Шедевр
Наверное, мы – Маяковский и Брик.
Поэт тот влюбился в коварную Лилю.
Вот также и я обожаю сей лик,
впустив до глубин чаровницу Марию.
Она вся без маски румян и помад.
Милашка, которой всё это не нужно;
в какой самобытный, естественный лад;
которой гламурная слякоть так чужда.
Её чистоты нет ни капли в других.
Её деревенская кожа – шедевр!
Коль рядом, часы пролетают, как миг.
Лишь в думах о ней стихотворностью щедр.
Мечтаю о ней я писать и ваять
до гроба, седин, самострела, дуэли…
Пускай безответна любовность моя,
но я продолжаю любить все недели…
Просвириной Маше
Экономически невыгодное пожаротушение?
Оранжевый жар полыхает так рьяно
на небе, земле, на окошках, в глазах,
кишит смертоносно, всеместно и пьяно,
легко отражаясь в озёрах, очках.
Вода закипает от грозного жара,
а пламенный пал проникает и в кровь.
Смердит бесовщиной, погибшими, гарью,
неся этой местности страшную новь.