В начале десятого Франциска и Юн объявили, что отправляются спать, и покинули салон. Сразу после этого Лотта и Генри поднялись в свои комнаты. Когда я подглядывала за ними через несколько минут, они как будто и правда легли. Юн с Франциской на диване, Лотта и Генри каждый в своей кровати. Я тоже решила поспать; забравшись в койку, я поставили будильник, намереваясь проснуться через несколько часов и подсматривать дальше. Едва я успела положить голову на жесткую плоскую подушку, натянуть на себя серое солдатское одеяло и подумать, как же чертовски неудобно живут военные, как провалилась в сон, в темный колодец.

Я снова в Кызылкуме. Несмотря на темноту, я сразу поняла, где я. Промозглый ночной воздух, запах бурого угля в печке, полог палатки хлопает на ветру. Хлоп-хлоп-хлоп. Ночь. На мне варежки и шапка, потому что печка дело ненадежное – всегда есть вероятность проснуться, трясясь от холода. Хотя проснулась я не от холода. Кто-то двигался в госпитальной палатке. Не как когда люди дергаются и ворочаются на койках во сне, от боли или от холода. Это были другие движения. Я осторожно приподнялась и стала всматриваться в зазор между двумя тонкими занавесками, отделявшими мой спальный угол от остальной палатки, и увидела смазанные контуры, кто-то быстро перемещался, словно хотел сбежать незамеченным. Я осторожно пошарила справа под матрасом, нашла револьвер. Даже во сне я знала, как опасно для жизни спать, имея под матрасом старое ненадежное оружие. В один непрекрасный день я дернусь во сне, ненамеренно, по ошибке сниму его с предохранителя и по несчастной случайности застрелю себя или кого-нибудь еще. Но я все же держала его при себе. Револьвер давал мне чувство контроля. Я обхватила рукоятку под тонким матрасом и медленно-медленно выскользнула из постели. Тень снова задвигалась, теперь в совершенно другом месте комнаты, полной тонких драпировок. Я медленно и тихо кралась к тени. Но чем дальше я пробиралась, тем больше становилось занавесок вокруг меня. Тень была то тут, то там, словно призрак, видимый краем глаза. Комната ширилась в бесконечность, я чувствовала, как в груди нарастает паника, и попыталась отбросить занавески, преграждавшие мне путь, но они были везде, и впереди, и сзади. Я перестала ориентироваться. Вдруг я уловила движение у себя за спиной. Я обернулась. Покрывало позади меня, в нескольких метрах, приподнялось. Из-под него виднелись большие ноги в сапогах. Они стояли неподвижно. Я подняла револьвер. Прицелилась. Медленно протянула руку, чтобы отвести покрывало. И тогда – внезапно – его отдернули с той стороны. За ним оказалось истощенное мальчишеское тело в гигантских сапогах и в рваной, легкой, несмотря на зиму, одежде. Вокруг плясали снежинки. Головой мальчика было большое красное яблоко. Я разрядила револьвер, и яблоко взорвалось.

Я так резко села в кровати, что ударилась головой о верхнюю койку. Что-то было не так. Я была вся мокрая и липкая, постель пропиталась потом, словно пока я спала, кто-то вылил на меня ведро воды. Наверное, я выключила будильник, не просыпаясь – ночь ушла вперед, дальше, чем я ожидала. Я выбралась из кровати и дохромала до мониторов. На зеленой зернистой картинке Юн мечется по экранам, попадая под разные камеры. Кажется, он бежал по коридору, стучался в двери и дергал ручки, что-то крича при этом. Внезапно он бросился вниз по лестнице, и я, трясясь от холода, в липком поту, кинулась в стенной проход, чтобы понять, что происходит. Пытаясь поспеть за ним, пока он бежал к кухне, я поняла, что он ищет и что кричит. Имя Франциски.

Через несколько минут трое оставшихся уже сидели на кухне. Генри опять варил кофе, а Лотта пыталась успокоить Юна, который был близок к нервному срыву. Он то свешивал голову между ног, словно пытаясь побороть головокружение, то бросался к окну, кружил по комнате, что-то выкрикивал и снова садился. Потом цикл повторялся. Лотта, одетая в махровый халат, обеспокоенно смотрела на Юна, пока он ходил, и успокаивающе гладила по спине, когда он садился. Время от времени она обменивалась встревоженными взглядами с Генри, который как будто постарел за полтора дня на острове. Но я отметила, что так же обеспокоенно Лотта смотрит на Генри, когда тот поворачивается к ней спиной. Может быть, она пришла к выводу, что если никакого загадочного незнакомца на острове нет (это казалось все менее правдоподобным), то Генри – наиболее вероятный подозреваемый. Я следила за его движениями, когда он вдруг перевел взгляд на то место кухонной стены, где стояла я. Я дернулась и отступила от глазка. Снова подумала, что человек (кто бы он ни был), напавший на меня, когда я нашла Катю, знает, что я жива. Может быть, этим человеком был Генри. С другой стороны, Лотта имела при себе спутниковый телефон. Тени подступали со всех сторон. Генри принес кофе, раздал чашки и сел. Лотта и Юн смотрели на него. Генри сказал:

– Думаю, нам всем пора поговорить начистоту.

– Здесь что-то происходит. Что-то непонятное.

Я несколько раз повторил эти слова про себя, чтобы они произвели должное впечатление. Лотта и Юн продолжали молча таращиться на меня, и я продолжил:

– На этом острове по какой-то причине пропадают люди. Сначала нас было семеро. Теперь – трое. Один человек лежит в морозильной камере в подвале под нами, другой – на дне моря. Двое просто исчезли. Может, кто-нибудь из вас поможет разобраться в происходящем?

Молчание. Лотта заерзала, но мои надежды на то, что она что-нибудь скажет, не оправдались. Я снова заговорил:

– Тогда начну я. Я приехал сюда со специальным заданием.

Лотта судорожно перевела дух.

– Хочешь что-нибудь сказать, прежде чем я продолжу?

Она молча покачала головой, но глаза у нее забегали. Лотта поднесла левую руку ко рту и с отсутствующим видом начала грызть ногти. Чтобы не дать ей времени собраться с мыслями, я продолжил:

– Я здесь, чтобы охранять Анну Франсис.

Глаза у Лотты расширились, но она упорно молчала.

– Кажется, дела пошли не очень, а? – Голос Юна был усталым и злым. – Телохранитель, тоже мне. Напился, трахнул ее и уснул?

Он зло уставился на меня, словно обвинял во всем, что случилось.

– Да, дела пошли не очень. Я не предвидел, что ее жизни будет что-то угрожать. Собирался просто наблюдать за ней.

– А почему за Анной Франсис надо наблюдать? – не унимался Юн.

Я глянул на Лотту. Она так и грызла ногти, глядя в темное окно. Я постарался сделать вид, что говорю искренне, хотя слова выбирал очень тщательно. Надо было сказать не слишком мало и не слишком много.

– Насколько я понял, Анна – один из самых интересных кандидатов, но никто не знает, как она преодолеет стрессовую ситуацию. Поэтому наверху решили, что я буду приглядывать за ней, чтобы знать, выдержит ли она.

Лотта как будто сомневалась.

– Не понимаю. Зачем посылать сюда кого-то, кто может не выдержать?

– Это все, что мне известно. Конечно, в ее прошлом есть туманные моменты, но насколько я знаю, ее хотели проверить именно в надежде, что она справится. Человек с ее опытом и знаниями обязательно должен был попасть в число кандидатов.

– Но, Генри… – Юн явно пытался осмыслить сказанное. – А ты тогда кто? Один из кандидатов? Или служишь в тайной полиции?

– Вряд ли я имею право говорить об этом, – ответил я и продолжил, прежде чем он успел сказать что-нибудь еще: – Я рассказываю об этом потому, что как исполнитель задания я имею право привезти на остров оружие – оружие, которое мне разрешено применять с учетом моего военного звания и сложившихся обстоятельств. А теперь этого оружия нет.

– Да что ты несешь? – возмутился Юн.

– Исчезло мое служебное оружие… И я хочу знать, не прихватил ли его кто-то из вас. Так что у меня к вам один вопрос, и я искренне хочу, чтобы вы ответили на него честно. И прежде чем вы дадите ответ – подумайте вот о чем: где-то на этом острове – заряженное боевыми патронами оружие, а четыре человека уже умерли либо пропали без следа. Объяснить вам, насколько серьезно сложившееся положение? – Я смотрел то на Лотту, то на Юна, пытаясь установить с ними зрительный контакт. – Пистолет взял кто-то из вас?