– Анна? – Поначалу она, кажется, удивилась.

– Давно болеешь?

Нур непонимающе смотрела на меня.

– Ты давно болеешь? – повторила я.

Нур кашлянула. Я протянула ей стакан – тот, где вода казалась посвежее. Нур взяла стакан, приподняла голову, чтобы отпить, потом снова опустилась на подушку и посмотрела на меня.

– Анна, помоги мне съездить в больницу. Мне надо на освидетельствование.

– Осмотр, – поправила я ее. – Тебе надо на осмотр. Ты больна.

Нур раздраженно мотнула головой.

– Нет, нет, меня должны освидетельствовать. Оформить досрочную пенсию.

У Нур был решительный вид. Привычная морщинка снова легла между бровями. Я ничего не понимала.

– Нур, ты просто заболела. Почему тебе должны дать досрочную пенсию?

– Должны. – Нур сжала губы и стала похожа на упрямого ребенка. – Сейчас – должны.

До меня вдруг дошло.

– Нет, – выговорила я, похолодев.

– Да. – Нур решительно смотрела мне в глаза.

Мы долго сидели, пристально глядя друг на друга. Я и раньше слышала истории о том, на какие крайности идут люди, чтобы стать бесполезными для партии и получить разрешение на выезд. Но я всегда считала подобное эмигрантскими байками.

– Сядь, я посмотрю, – сказала я.

– Не надо. В больнице посмотрят.

– Я хочу посмотреть. Сядь, пожалуйста.

Нур неохотно, с усилием села в кровати. Я подняла подол ее рубашки. На пояснице у Нур оказался пятнистый компресс, от которого пахло чем-то кислым. Я осторожно отклеила пластырь; Нур слабо застонала, когда клейкая поверхность оторвалась от кожи. На месте пластыря остался сероватый след. Рана, из которой откачали слишком много спинномозговой жидкости, помещалась прямо на позвоночнике, между двумя позвонками, и она гноилась.

– Сиди ровно, я промою.

Нур не протестовала – она только тяжело дышала. Я сходила в ванную, смочила бумажные салфетки теплой водой; порывшись в шкафчике, нашла марлю и бинты и вернулась в спальню. Нур сидела, как я ее оставила. Черные волосы свисали вперед, и я не видела выражения ее лица.

– Мне трудно ходить, – сказала она вдруг. – Тебе придется поддерживать меня.

– Как ты себя чувствуешь? Болит где-нибудь?

– Голова болит. Но так и должно быть.

– Ты что, не могла уронить утюг на ногу? – Я осторожно погладила ее по голове. Нур покачала головой.

– Не будь дурой. Переломы лечат. А мне нужно что-то на всю жизнь.

Я осторожно промыла рану. Она выглядела отвратительно. Я хотела спросить, кто делал операцию, но знала, что Нур ничего не скажет – и, наверное, к лучшему. Этому человеку могло бы не поздоровиться, а если бы я его знала, то не поздоровилось бы уже мне.

– Ненормальная, – мягко сказала я.

Конечно, она ненормальная. И все-таки.

– Он мой отец, – тихо сказала Нур. – Я не могу бросить его умирать в одиночестве.

Я наложила новую повязку и погладила Нур по спине. Потом поправила подушки, чтобы самая мягкая пришлась под позвоночник.

– Можешь снова лечь.

Нур со вздохом опустилась на подушки и строго посмотрела на меня.

– Если хочешь знать, я бы сделала то же самое ради тебя. А ты – ради меня. Это и есть порядочность.

– Знаю, – сказала я.

Больше я ничего не говорила. Просто посидела какое-то время на краю кровати.

В больнице, конечно, началось кино. Первый врач, обследовавший Нур, позвал второго. Потом явилась полиция безопасности. Меня увели в кабинет без окон, где человек в форме и в должности, оставшейся для меня загадкой, допрашивал меня несколько часов. Знала ли я о ее намерениях? Известен ли мне человек, делавший операцию? Знаю ли я, почему Нур решилась на нее? Последнее не имело смысла отрицать, они все равно уже сами все выяснили, так что я сказала как есть – что, по моему мнению, это связано с тем, что в Боснии болеет дедушка и что Нур хочет, чтобы ее отправили на пенсию; тогда она сможет поехать в Боснию и ухаживать за ним. Одни и те же вопросы и ответы снова и снова, они перемешивались, с вариациями или без. Через несколько часов я уже стояла возле больницы под густым мокрым снегом; меня отправили домой, не дав повидаться с Нур.

Потом я узнала, что Нур перевели в тюремную больницу, где держали шесть недель. Еще ей сказали (я узнала об этом много позже), что я выдала ее. Когда я через шесть недель позвонила в тюрьму, мне вдруг сообщили, что она уже дома. Нур действительно оказалась дома. С досрочной пенсией и на костылях. К тому времени дедушка уже умер, а Нур предстояло стать диссиденткой, диссиденткой, которая всегда и везде будет ходить на костылях. Мы никогда больше об этом не говорили, но я часто думала, на что может пойти человек ради своих близких.

В Кызылкуме я видела много искалеченных. Матери калечили сыновей, чтобы те остались дома, мужчины простреливали себе ноги, чтобы не оказаться на поле боя. Я видела столько трупов, что это почти – но лишь почти – стало обыденностью. Некоторые – чужаки, другие – мучительно знакомые. Некоторые настолько изувеченные, что я почти испытывала облегчение при мысли, что им не нужно жить в таком состоянии; другие, казалось, просто прилегли поспать. Были старые, были слишком молодые. Но мне и в голову не могло прийти, что иногда предпочтительно видеть труп собственными глазами, что точное знание лучше сценария “на уединенном острове куда-то делись два человека, а трупов нет”. Во всяком случае, такой представлялась мне ситуация, когда я слушала Франциску, Юна, Лотту и Генри, пытавшихся на кухне решить, что делать дальше. Полковник исчез под водой, когда лодка перевернулась, а при таком ветре выходить в море и искать его было невозможно. К тому же лодку унесло. Теперь мы были отрезаны от мира по-настоящему. Юн, кажется, не удовлетворился ответами, полученными от Генри.

– Но что именно он сказал, когда вы были в море?

– Мы обсуждали, что могло случиться с причалом, как его могло унести.

– И к чему пришли?

– Ничего нельзя сказать, пока мы до него не доберемся и не осмотрим его, но есть… подозрение, что кто-то его отцепил.

– А зачем кому-то его отцеплять?

Генри прекратил таращиться в невидимую точку, которую до сих пор изучал, и перевел взгляд на Юна.

– Чтобы изолировать нас, разумеется. Теперь мы не сможем отсюда выбраться. Подойти к острову на лодке невозможно – во всяком случае, пока ветер не стихнет.

– Но…

– И это означает, – безжалостно продолжил Генри, – что на острове действительно есть кто-то, кто хочет нам навредить. Но сейчас ничего нельзя сказать наверняка. Мы не знаем, оторвался причал сам по себе или, может быть, это Полковник убил Анну, заставил Катю исчезнуть, а потом устроил диверсию с причалом. Потому что теперь его нет, и лодки тоже нет, а рация в подвале не работает…

Юн перебил его:

– А кто виноват, что нет ни Полковника, ни лодки? Ты разглагольствуешь тут, а ведь это твоя вина…

– Если ты можешь предложить какое-то решение, то я внимательно слушаю, – жестко сказал Генри.

Все молчали. В комнате было непривычно тихо. Наконец заговорила Франциска. В первый раз ее голос звучал не оскорбленно, не льстиво, а просто устало.

– Мы все вымотались. А еще у нас шок. У меня, во всяком случае. Предлагаю поесть и немного отдохнуть, а потом соберемся и подумаем, что делать.

Это было разумное предложение; когда она договорила, я поняла, что не ела уже много часов. Ноги отекли и казались раздутыми, я страшно устала и хотела есть. Пока другие готовились обедать (Франциска и Юн решили сходить на кухню за едой, Генри и Лотта остались в салоне, разожгли огонь и накрыли на стол), я спустилась в свой подвал и доковыляла до холодильника. Сделала бутерброд-чудовище из всего подряд и за полминуты проглотила его, не отрываясь от зернистых картинок на экранах. Франциска и Юн присоединились к Лотте и Генри в салоне.

Они устроились почти уютно – сидели в креслах, ели бутерброды, наливали себе чай из красивого самовара. А потом так и остались сидеть. Мне казалось, что из них вышел воздух. Насколько раз я поднималась в проход, послушать, не скажут ли чего интересного, но они по большей части молчали. Никто не предлагал продолжить поиски. Казалось, им хочется просто переждать происходящее. Все, кроме Франциски, выбрали себе по книге из большого книжного шкафа и словно утонули в креслах – только Франциска то садилась на диван рядом с Юном, вяло глядя в огонь, то ходила кругами по комнате и поглядывала в окно, на море, на закат. Один раз Генри с Юном спустились в медпункт, проверить радиопередатчик, но он так и не заработал. Ветер усилился до штормового и набрасывался на дом так, что дребезжали стекла в окнах.