После того репортажа я вдруг стал видеть Анну Франсис постоянно. Какая-то вечерняя газета включила ее в список опроса “НА НИХ ДЕРЖИТСЯ СОЮЗ: голосуйте за женщину-вдохновительницу года”, и многие проголосовали за нее. (Победила, что удивительно, какая-то принцесса, унаследовавшая свой давно уже бессмысленный титул.) Я продолжал внимательно отслеживать новости об Анне. Читал все, что о ней писали, смотрел все телепередачи, на самых разных экранах изучал ее угловатое лицо, вычитывал ее имя – слишком часто. Разумеется, меня впечатляли результаты ее труда, но дело было не только в этом. Я ловил себя на том, что ищу проколы и слабые места, ищу признаки того, что она потерпела неудачу, сделала неверный шаг, разозлила кого-то или на нее хотя бы плеснули дерьма в редакционной колонке или передовице. Еще я обнаружил, что подолгу размышляю (в основном по ночам, когда не мог уснуть), правильно или неправильно было с моей стороны отказываться от проекта, в который Анна меня позвала. И хотя я неизменно заключал, что принятое мной решение было разумным, на душе скребли кошки. Я рассудил верно, она – неверно, по всем вводным задачи, и все же Анна каким-то поразительным образом вышла победительницей.

Моему интересу к Анне Франсис способствовало и то, что моя собственная гражданская карьера застопорилась после того, как я покинул отдел. На новом месте у меня, конечно, была должность повнушительнее и зарплата повыше, но сама работа оказалась чисто административной, однообразной, шаблонной и часто бывала скучной. То, что казалось шагом наверх, в красивый кабинет, на деле оказалось шагом в сторону, чуть дальше по длинному серому коридору. Когда я спрашивал об обещанных мне более интересных поручениях, большей ответственности и влиянии, моя начальница отводила глаза и равнодушно улыбалась, что, по моим предположениям, означало: ей все равно. Ощущение, что я увяз в существовании, оказалось неожиданно сильным. Раньше я размеренно двигался вверх, получал предложения и от военных, и от гражданских. Я много и упорно работал, и этот труд был осмысленным. Теперь смысл вдруг пропал. Недовольство укоренилось в самом моем теле. Я начал полнеть – полкило, еще полкило; в зеркале я видел, как черты моего лица постепенно теряют резкость, все заметнее оплывают. Линия подбородка начала сливаться с шеей, шея перетекала в плечи. Сам того не замечая, я все чаще ездил на работу на машине, все чаще оставался дома по вечерам. Так продолжалось до тех пор, пока я не понял, что происходит. Тогда я взялся за себя и начал бегать. Километр за километром, вечер за вечером я мерил улицы, описывая круги все дальше от дома. Одинокие вечера: громкая музыка в ушах, пустые темные кварталы, встречные – одинокие собачники или группки курящих тайком подростков, по трое на лесной опушке, да машина-другая, фары разрезают темноту между уличными фонарями. Килограммы слетели с меня, вернулась прежняя стройность. Я начал внимательнее относиться к тому, что ем, читал рецепты и изучал питательную ценность продуктов, покупал полезное и расписывал себе меню на неделю. Я взвешивал и измерял себя всеми мыслимыми способами, завел весы, которые высчитывали процент жира в теле, следил за частотой сердечных ударов и влажностью воздуха, чертил диаграммы и наконец смог констатировать, что никогда еще не был в такой хорошей форме, даже в годы военной службы, и все шло хорошо, пока я не осознал, что это никуда меня не привело. Сколько бы я ни бегал, я оставался все на том же месте – в своем кабинете, в своем сером коридоре. После увольнения из армии я был решительно настроен как можно меньше вовлекаться в то или иное дело. Я воздерживался от слишком близкого знакомства с соседями и коллегами, не желал ни домашних животных, ни семьи, избегал любых других обязательств, которые требовали бы моего участия, когда мне этого не хотелось. Я зарабатывал достаточно и мог позволить себе приплачивать (не вполне законно) за уборку дома, свежие фрукты и готовую еду, у меня имелся собственный генератор, который запускался, когда отключали электричество, время от времени я покупал заграничное спиртное. Максимум комфорта, минимум конфликтов. Я был независим, ничем не связан, не имел ни обязательств, ни отношений, которые бы меня ограничивали. Я мог работать допоздна и сколько хотел, мог посвящать все выходные своим хобби – и никто не возражал. Я всегда считал такой образ жизни идеальным, а теперь вдруг оказалось, что этого недостаточно. У меня было чувство, что меня кто-то обманул, но я не знал – кто.

Тогда-то мне и позвонили из проекта RAN. Уже во время первого разговора (секретарь, судя по раздраженному голосу, сильно себя ценил) мне показалось, что это важно. Словно я ждал звонка, сам того не зная. Когда Анна предложила мне место в своем поезде, я отказался, а потом наблюдал за ее триумфом, стоя на скучном перроне. Я твердо решил не повторять этой ошибки, если на станцию вдруг придет новый поезд. Мы условились насчет времени, и через несколько дней я вошел в вестибюль одного из немногих пятизвездочных ресторанов. На мне был мой самый дорогой импортный костюм – я надеялся, что выгляжу в нем респектабельно. Секретарь забронировал отдельный кабинет и сделал заказ для нас обоих, даже не спросив меня, что бы я хотел выбрать.

– Так-так, – сказал секретарь. – Значит, вы заинтересовались.

Это утверждение меня сильно удивило: я не знал, о чем речь.

– Да, конечно. Но надеюсь, что во время нашего разговора я узнаю больше.

Секретарь, судя по выражению лица, считал, что посвящать меня в подробности не обязательно, однако он глубоко вздохнул и заговорил.

– Как вы, конечно, поняли из телефонного разговора, речь о разовом поручении. Вы в качестве наблюдателя будете участвовать в весьма щекотливом процессе набора персонала. Ничего больше я не могу рассказать, пока не получу вашего согласия. Поручение вы будете выполнять в обстановке строжайшей секретности, в уединенном месте, в закрытой группе. Мы будем работать со скрытыми агентами, а обстоятельства в определенный момент станут… скажем так, весьма сложными. Мы хотим, чтобы ситуация стала более устойчивой благодаря вам, человеку, который в критические моменты сможет прийти на помощь и поддержать других, а также поймет, что положение меняется. Я читал досье и имею полное представление о вашем военном прошлом. Мы ценим ваши знания и умения. Вы воспользуетесь ими, а мы воспользуемся вами.

Я был сбит с толку. Я ожидал предложения работать в канцелярии: секретные поручения, оперативные мероприятия. А мы обсуждаем какое-то невнятное разовое поручение. Совершенно не то, на что я надеялся.

– Прошу прощения, но я не вполне понял, что именно мне предстоит делать. О чем идет речь?

Секретарь достал папку, протянул мне. Я вопросительно взглянул на него. Секретарь кивнул на папку:

– Откройте.

Я открыл папку и достал толстую пачку документов, судя по всему – личное дело. Я перевернул их первым листом к себе. На паспортной фотографии, прикрепленной в левом верхнем углу, было хорошо знакомое мне лицо. Лицо Анны Франсис.

Должно быть, Генри там, на склоне, прочел изумление на моем лице молниеносно: когда мы встретились взглядами, он покачал головой – едва заметное движение, смысл которого, однако, был совершенно ясен. Не показывай, что ты меня знаешь. Словно чтобы исключить непонимание с моей стороны, он шагнул ко мне, представился – имя, фамилия, будто мы до этого не встречались. Я, мысленно поблагодарив Генри, несколько скованно последовала его примеру. Не могу сказать почему, но дать Председателю и секретарю понять, что мы с Генри знакомы, было для меня, как раздеться догола. Я подумала: им же наверняка известно, что мы с Генри знаем друг друга, ведь мы с ним работали вместе, и действовали сейчас ужасно странно, с их точки зрения. Потом мне в голову пришла еще одна встревожившая меня мысль: если Председатель и секретарь в курсе, что мы с Генри знакомы, но попросили его скрывать этот факт, что в таком случае он здесь делает?