Литмир - Электронная Библиотека
Литмир - Электронная Библиотека > Горький МаксимГаррисон Гарри "Феликс Бойд"
Катаев Валентин Петрович
Шолохов Михаил Александрович
Чуковский Николай Корнеевич
Гор Геннадий Самойлович
Никитин Николай Николаевич
Макаренко Антон Семенович
Фурманов Дмитрий Андреевич
Фадеев Александр Александрович
Гайдар Аркадий Петрович
Раковский Леонтий Иосифович
Герман Юрий Павлович
Воскресенская Зоя Ивановна
Диковский Сергей
Кожевников Вадим Михайлович
Иванов Всеволод Вячеславович
Григорьев Николай Федорович
Гладков Федор Васильевич
Вишневский Всеволод Витальевич
Серафимович Александр Серафимович
Лавренев Борис Андреевич
Либединский Юрий Николаевич
Паустовский Константин Георгиевич
Федин Константин Александрович
Москвин Николай Яковлевич
Билль-Белоцерковский Владимир Наумович
Жданов Николай Гаврилович
Тихонов Николай Семенович
Василенко И. В.
Лидин Владимир Германович
Богданов Николай Владимирович
Зорич Александр Владимирович
Яновский Юрий Иванович
Виноградская Софья Семёновна
>
Великие дни. Рассказы о революции > Стр.66
Содержание  
A
A

Эта балка, усеянная спящими, имела вид поля битвы, в которой погибли все.

Буденный медленно поехал вокруг лагеря. За ним следовал его ординарец, семнадцатилетний Гриша Ковалев. Этот смуглый мальчишка еле держался в седле; он клевал носом, делая страшные усилия поднять голову, тяжелую, как свинцовая бульба.

Так они ездили вокруг лагеря, круг за кругом, командир корпуса и его ординарец — два бодрствующих среди пяти с половиной тысяч спящих.

В ту пору Семен Михайлович был значительно моложе, чем теперь. Он был сух, скуласт, очень черен, с густыми и длинными усами на почти оранжевом от загара, чернобровом крестьянском лице.

Объезжая лагерь, он иногда, при свете взошедшей луны, узнавал своих бойцов и, узнавая их, усмехался в усы нежной усмешкой отца, наклонившегося над люлькой спящего сына.

Вот Гриша Вальдман, рыжеусый гигант, навзничь упавший в траву, как дуб, пораженный молнией, с седлом под запрокинутой головой и с маузером в пудовом кулаке, разжать который невозможно даже во сне. Его грудь широка и вместительна, как ящик. Она поднята к звездам и ровно подымается и опускается в такт богатырскому храпу, от которого качается вокруг бурьян. Другая богатырская рука прикрыла теплую землю, — поди попробуй отними у Гриши Вальдмана эту землю!

Вот спит как убитый Иван Беленький, донской казак, с чубом на глазах, и под боком у него не острая казачья шашка, а меч, старинный громадный меч, реквизированный в доме помещика, любителя старинного оружия. Сотни лет висел тот меч без дела на персидском ковре дворянского кабинета. А теперь забрал его себе донской казак Иван Беленький, наточил как следует быть и орудует им в боях против белых. Ни у кого во всем корпусе нет таких длинных и сильных рук, как у Ивана Беленького. И был такой случай. Пошел как-то Иван Беленький в богатый хутор за фуражом для своей лошади. Просит продать сена. Хозяйка говорит:

— Нету. Одна копна только и осталась.

— Да мне немного, — говорит жалобно Иван Беленький, — мне только коняку своего покормить, одну только охапочку.

— Ну что же, — говорит хозяйка, — одну охапочку, пожалуй, возьми.

— Спасибо, хозяйка.

Подошел Иван Беленький, донской казак, к копне сена, да и взял ее всю в одну охапку. Ахнула хозяйка: сроду не видала она таких длинных рук. Однако делать нечего. А Иван Беленький крякнул и понес копну к себе в лагерь. Что с ним по дороге случилось, неизвестно, только вдруг прибегает он без сена в лагерь ни жив ни мертв. Руки трясутся, зуб на зуб не попадает. Ничего сказать не может…

— Что с тобой, Ваня?

— Ох… и не спрашивайте. До того я перепугался… ну его к черту!..

Остолбенели и бойцы: что же это за штука такая, если самый неустрашимый боец Ваня Беленький испугался?..

А он стоит и прийти в себя не может.

— Ну его к черту!.. Напугал меня проклятый дезинтер, чтобы ему сгореть на том свете!

— Да что такое? Кто такой?

— Да говорю ж — дезинтер… Как я взял тое проклятое сено, чтоб оно сгорело, как понес, а оно в середке как затрепыхается… туды его в душу, дезинтер проклятый!

Оказалось, в сене прятался дезертир. Его вместе с копной и понес Иван Беленький. По дороге дезертир затрепыхался в сене, как мышь, выскочил и чуть до смерти не напугал неустрашимого бойца Беленького.

Ну и смеху было!

И опять нежно и мужественно усмехнулся Буденный, осторожно проезжая над головой бойца своего Ивана Беленького, над его острым мечом, зеркально отразившим полную голубую луну.

Шла ночь. Передвигались над головой звездные часы степной ночи. Скоро время будить бойцов.

Вдруг Казбек остановился и поднял уши. Буденный прислушался. Буденный поправил свою защитную фуражку, подпаленную с одного бока огнями походных костров.

По верху балки пробиралось несколько всадников. Одна за другой их тени закрывали луну. Буденный замер. Всадники спустились в лагерь. Ехавший впереди остановил коня и нагнулся к одному из бойцов, который, немного не доспав до положенного срока, уже переобувался перед сумрачно рдеющим костром. У всадника в руке была папироса. Он хотел прикурить.

— Эй, — сказал всадник, — какой станицы? Подай огня!

Великие дни. Рассказы о революции - i_059.jpg

Славным боевым делам Первой Конной армии художник Б. Греков посвятил целую галерею картин. На его полотнах запечатлены походы, битвы советских конников, их боевой быт. Один из боевых эпизодов изображен на картине "Ночная разведка".

— А ты кто такой?

— Не видишь?

Всадник наклонил к бойцу плечо. Полковничий погон блеснул при свете луны. Все ясно. Офицерский разъезд наехал впотьмах на красноармейскую стоянку и принял ее за своих. Значит, белые близко. Терять время нечего. Буденный осторожно выехал из темноты и поднял маузер. В предрассветной тишине хлопнул выстрел. Полковник упал. Бойцы вскочили. Офицерский разъезд был схвачен.

— По коням! — закричал Буденный.

Через минуту пять с половиной тысяч бойцов уже были верхом. А еще через минуту вдали в первых лучах степного росистого солнца встала пыль приближавшейся кавалерии белых. Семен Михайлович приказал разворачиваться. Заговорили три батареи четвертого конноартиллерийского дивизиона. Начался бой.

…Вспоминая об этом эпизоде, Семен Михайлович сказал однажды, задумчиво улыбаясь:

— Да. Пять с половиной тысяч бойцов, как один человек, спали вповалку на земле. Вот стоял храп так храп! Аж бурьян качался от храпу!

Он прищурился на карту, висевшую на стене, и с особенным удовольствием повторил:

— Аж бурьян качался!

Мы сидели в кабинете Буденного в Реввоенсовете. За окном шел деловитый московский снежок.

Я представил себе замечательную картину. Степь. Ночь. Луна. Спящий лагерь. Буденный на своем Казбеке. И за ним, в приступе неодолимого сна, трясется чубатый смуглый мальчишка с пучком вялого мака за ухом и с бабочкой, заснувшей на пыльном горячем плече.

1933

ЛЕОНТИЙ РАКОВСКИЙ

ФРОНТОВАЯ АЗБУКА

Великие дни. Рассказы о революции - i_060.jpg
I

Апрельским утром в Перво-Константиновку вошли красные казаки дивизии Примакова.

За последние полгода жители села уже привыкли к военным постоям. Перво-Константиновку занимали и белые и красные. Но теперь белых накрепко прижали к самому Перекопу.

Вошедшая в село "Червоная" казачья бригада разместилась на всегдашних, обжитых всеми постояльцами, местах: штаб занял половину поповского дома с окнами, выходящими в сад. А казаки заполонили своими конями и тачанками широкий двор школы, стоявшей на краю Перво-Константиновки. Коновязи, устроенные сразу же за школьным забором, охватили школу с трех сторон. Всюду были кони и кони, кони и люди.

В школу конники внесли седла, вьюки, шинели, подсумки, винтовки. В классе сразу запахло сыромятью сбруи, конским и человечьим потом, махоркой и порохом.

Парты сбили в один угол, поставив их друг на дружку. Видавшую виды, уже порядком порыжевшую черную классную доску придвинули к самой печке.

Передвигать ее взялись двое: безусый молодой казак Дубовик и седой сутуловатый Костенко.

— Глянь: на доске что-то написано, — заметил молодой.

— Разве не видишь что? Написано: "Да здравствует…" — ответил пожилой.

— А это о ком же? Кто — "да здравствует"?

— Неизвестно: дальше, видишь, стерто. Может, еще врангелевцы написали. А ты что, хлопец, читать не умеешь? — удивился Костенко.

— Да я неграмотный, — потупился молодой.

— Почему?

— Не вышло учиться. Батю на фронте герман убил. Мы остались с маткой. Не до школы тут. А ты, дядя, может, еще и писать умеешь?

— Умею.

— А ну напиши что-нибудь, — попросил Дубовик и протянул товарищу огрызочек мела, лежавший в желобке доски.

66
{"b":"565183","o":1}