– Или – или? Отчего же такие крайности?
– А оттого, что я – гордый внук славян, как назвал меня Александр Сергеевич. И каждый русский должен всегда помнить, что он – гордый внук славян, а не половецкий холоп и не ганзейский купчишка. И доколе мы будем помнить это, дотоле и останемся русскими. Особливым народом, которому во хмелю и море по колено, а в трезвости – так и вовсе по щиколотку.
– Весьма жаль, что наши славянофилы не слышат этой патетической речи.
– Плевать я хотел на славянофилов. Я уважаю всех людей, особенно если они – мои враги. А глупое славянофильство не уважает никого, кроме себя. Нет уж, Алексей Николаевич, ты меня с этими господами не смешивай, я Россию со всеми её болячками люблю, без румян и помады.
– А что же на поле брани её бросили? – Куропаткин подождал ответа, но Скобелев угрюмо молчал. – Не логично.
– Потерял я право людьми командовать. Уверенность ту ослепительную, что непобедим ты, что каждое слово твоё понимают, что с песней на смерть пойдут, коли прикажешь. С песней, – генерал ещё раз тяжело вздохнул. – Вот ты сказал, что я – вождь, и тут же Стеньку Разина вспомнил. Верно вспомнил, потому что никакой я не вождь, я – атаман. «Делай, как я» – вот и все, что я требую. А сейчас и этого требовать не могу, потому что не верю.
– В победу?
– В необходимость гибели солдат русских не верю! – крикнул Скобелев. – Понасажали старичья в эполетах на нашу голову, а я не желаю кровью солдат своих их тупость оплачивать. Не желаю, не буду и… и в отставку подам. Лучше турнепс разводить.
Он залпом выпил вино, расправил бакенбарды, пересел на диван и взял гитару. Подстроив, негромко запел по-итальянски, но Куропаткин видел, что занят он не песней, а думами, и что думы эти тяжелы и тревожны.
– А я-то, дурень, к вам стремился. Мечтал, что пригожусь, что повоюем вместе, как в Туркестане воевали.
– Так в чем же дело? – спросил Скобелев. – Возьми газеты, читай вслух, где дерутся. И рванём мы с тобой, Алёша, куда хошь – хошь в Африку, хошь в Америку. Наберём тысячу молодцов и покажем миру, что такое русская удаль.
Не распахнись дверь, может, и вправду уехал бы Михаил Дмитриевич Скобелев в чужие земли. Воевал бы за чью-то свободу или стал бы конкистадором, покорял бы народы государям и президентам или сложил бы где шальную голову свою. И не зубрили бы тогда гимназисты его биографию, не ставили бы ему памятников, не называли бы его именем улицы, бульвары и площади. Но дверь распахнулась, и вошёл светлейший князь Имеретинский.
– Здравствуйте, господа. Не помешал, Михаил Дмитриевич?
Из-за плеча Александра Константиновича выглядывала всегда хмуро озабоченная, но сегодня прямо-таки источавшая благостное удовлетворение скуластая физиономия капитана Млынова.
3
Столь растерянного Скобелева Куропаткину никогда ещё видеть не приходилось, хотя он несколько растерялся и сам: уж слишком неожиданным было появление подобного гостя в скандальной бухарестской гостинице. Михаил Дмитриевич как разинул рот, так с открытым ртом и остался, в то время как Алексей Николаевич нашёл силы осторожно и беззвучно переместиться в самый дальний угол. Князь Имеретинский вежливо улыбнулся и, не обратив внимания ни на хозяина, ни на бухарский халат, ни на бутылки, ни на гитару, сразу же коротко поведал, что образована Ловче-Плевненская группа, в состав которой включён и отряд генерала Скобелева.
– Мой отряд? – глухо спросил Михаил Дмитриевич, все ещё пребывая в растерянности. – Помилуйте, какой, собственно, отряд? Остатки курян да потрёпанные сотни Тутолмина?
– Не совсем так, генерал. Ваш отряд – шестьдесят четвёртый пехотный Казанский полк, батальон Шуйского полка, три батареи четвёртой артиллерийской бригады, сапёрный взвод и прошедшая полный полевой ремонт Кавказская бригада полковника Тутолмина.
Скобелев беспомощно глянул на скромно стоявшего у стены Куропаткина, на невозмутимого адъютанта и медленно провёл руками по лицу, окончательно растрепав бороду.
– Простите, ваша светлость, что принимаю вас в таком виде…
– Вы – в законном отпуске, – спокойно сказал Александр Константинович. – С семи утра считаю вас вступившим в должность командира отряда.
– Все же позвольте возразить, – мямлил Скобелев, все ещё пребывая в растерянности. – Я самовольно покинул войска и… И не нуждаюсь ни в чьей защите. Даже в вашей, ваша светлость. Я болен, в конце концов.
– Вам, должно быть, известно, что Сулейман отбросил Летучий отряд Гурко к перевалам? – терпеливо выслушав Скобелева, сказал Имеретинский. – Что же будет, если турки вырвутся из-за Балкан? Что делать, если Сулейман соединится с Османом? Отступить за Дунай во избежание полного разгрома?
Скобелев молчал. Млынов вынырнул из-за спины светлейшего князя, расстелил на столе приготовленную карту и тут же вновь отступил к дверям.
– Необходимо брать Ловчу, – вдруг негромко сказал Куропаткин. – Немедленно брать Ловчу, чтобы не дать соединиться Сулейману с Османом-пашой.
Князь впервые посмотрел на молодого офицера. Капитан коротко поклонился.
– Разрешите представиться, ваша светлость. Генерального штаба капитан Куропаткин.
– Очень рад. Следовательно, Михаил Дмитриевич, у вас уже имеется начальник штаба? В таком случае я беру Паренсова себе.
– Берите, берите, – Скобелев уже впился глазами в карту. – Алексей Николаевич прав: Ловча – основная задача.
– Вот и решайте её, – улыбнулся князь. – Я даю вам полную свободу действий, Михаил Дмитриевич. А за собою оставляю обязанность защищать вас с тыла.
– Воды! – вдруг крикнул Скобелев. – Что ухмыляешься, Млынов? Два кувшина со льдом, быстро!
Александр Константинович тут же и откланялся, с трудом сдержав улыбку. И был весьма доволен, что так быстро заполучил загадочно притягательного для него генерала со всеми его неуёмными страстями. А вот Млынов, окатывая своего командира ледяной водой, улыбки сдержать не сумел.
– Чего скалишься? – недовольно заметил Скобелев, растираясь суровым полотенцем. – Ты у меня впереди коней бегать будешь: войск много, а ты – один. Ординарцев-то пока нет.
– Если согласны статского взять, то один, считайте, уже есть, – сказал Млынов. – Шесть раз приходил, пока вы винцом баловались. Из армии уволен по ранению, но в Россию возвращаться не торопится. Вольноопределяющийся Федор Мокроусов, не припоминаете такого? Утверждает, что знаком с вами.
– Знаком. – Михаил Дмитриевич припомнил раненых костромичей, повязку на лбу у недоучившегося студента. – Сообразительный парень. Бери, Млынов, не прогадаем.
Скобелев так никогда и не узнал, каких трудов стоило светлейшему князю Имеретинскому упросить императора закрыть глаза на очередную скобелевскую выходку. Даже Паренсов отнёсся к его идее весьма неодобрительно:
– Вы взяли на себя тяжёлый крест, ваша светлость, Скобелев обладает свойством доставлять массу хлопот своим непосредственным начальникам.
– Если вы, Пётр Дмитриевич, порекомендуете мне подчинённого, способного одновременно противостоять как Осману-паше, так и Сулейману, имея в десять раз менее войск, я немедля пошлю за ним.
– Есть такой, только придётся самому за ним ехать, – вздохнул Паренсов. – И не в резерв, а в гостиницу.
– Вот я и еду, – улыбнулся Имеретинский.
4
20 августа начались перемещения частей, в смысле которых новый порученец Скобелева вольноопределяющийся Федор Мокроусов и не пытался разобраться. Он получал конкретные задания, доставлял приказы, провожал командиров частей до указанных пунктов, возвращался и почти тотчас же скакал с новыми поручениями. Вскоре скобелевцы охватили Ловчу со всех сторон: Кавказская бригада была заблаговременно брошена в глубокий обход. Ловча оказалась взятой в клещи: оставалось лишь сжать их.
– Завтра надавим – и хрустнет орешек, – сказал Тутолмин. – Отужинаете со мной, Мокроусов?
– Благодарю, полковник, увы. Тотчас же и назад.