Выпроводив лазутчика, Андрей Иванович крикнул, чтоб притащили бутылку с кислыми щами, взял писаревы опросные пометки да и прилег подумать – переварить, что наговорили служивые людишки. Ежели все вместе собрать да разложить по порядку, до того интересная картина получается – аж жуть берет!

Едва успел полбутылки щец высосать да начать думать, как потревожил гвардии лейтенант Егор Кудрин: от царицы делегация пожаловала – в гости зовет.

– Велика честь, – ухмыльнулся Ушаков. – Какого-то лейтенанта – царица… Сходи, раз зовет. Говорят, она красавица – гляди, может, глянешься. Бабенка нонче одинокая, праздная…

Оказалось, что зовут вовсе не лейтенанта. Посланцы царицы передали, что просят в гости именно сенатора, Андрея Ивановича Ушакова.

– Как прознала? – не на шутку удивился Андрей Иванович. – Дозорные калмыки, что с обозом шли? Так в лицо не знают, имя не называлось всю дорогу… То ли сболтнул кто из гвардейцев ненароком? Ай, чертовы дети! Ужо вернемся – шкуру со всех спущу!

Присутствовавший Кудрин вмиг позеленел ликом: сказанное сладким голосом запросто могло оказаться не только лишь сочным словцом. Ежели страшный старик не забудет да по прибытии дознание проведет, в ходе которого выявится, что кто-то из подначальных лейтенанту гвардейцев сболтнул лишнее в дороге… Черт с ней, со шкурой болтуна, – но ведь шкура-то ему подчинена, Кудрину! Эх и несладко придется Егорке!

– Ладно, вели лошадей подавать, – распорядился Ушаков. – Сундук раскрой, достань соболей – поднесем. Писаря загони на вышку – пускай высмотрит все как следует, да к вечеру схему Ставки чтоб нарисовал. Выбери десяток для почету, одень почище, сам прихорошись – к царице, чай, едете, не к дружкам в слободу…

Пока гуляли верхами через Ставку, Андрей Иванович еще раз осмотрелся – уже основательнее. Первое впечатление подтвердилось: неладно было что-то в государстве степном. Тихо, безлюдно, серо, стыло… ни тебе детского смеха, ни веселых сборищ праздной знати – как будто попали в выморочный град. Только ханские гвардейцы вольно шатаются промеж юрт да трупы казненных стынут на ветру…

– Хоть бы прибрали, что ли, – сплюнул Ушаков. – Кого пугать-то? Все свои, и так знают, почем фунт лиха…

Огромный ханский шатер, окруженный точными своими копиями гораздо меньших размеров, поражал роскошью и праздничным великолепием, особенно бросавшимся в глаза на фоне серой убогости войлочных жилищ челяди и воинов. Парча, бархат, шитые золотом занавески, шелковые портьеры, делившие шатер на залы, обилие персидских ковров, колченогой турецкой утвари для сидения и лежания, стеллажи и этажерки с красивыми побрякушками, крытые черным муаром зеркала – до сорока девяти дней печаль по безвременно почившему хану…

Внутри шатра, несмотря на огромную площадь, было жарко и чудно ароматно: дымом не пахло. Челядинцы грели на улице медные котлы, наполненные булыгами, наскоро отскребали сажу и таскали поочередно в ханские апартаменты, чтоб царица с маленьким ханом не мерзли. Повсюду тлели благовония, насыщавшие парадную залу сладкими ароматами Востока, где-то за занавеской нежно играла лютня, под бархатными сводами порхали разноцветные попугайчики, невозбранно гадившие на ковры и безбоязненно садившиеся на головы придворных красавиц, ткавших бисером.

– Спасибо, Андрей Иваныч, – попросту поблагодарила царица, приняв поднесенных соболей и выслушав длинное приветственное славословие сенатора. – Почто сразу не сказался, как прибыл?

– Не хотел беспокоить тебя, о прекраснейшая из прекрасных, – от души польстил Андрей Иванович – не достигшая тридцатилетия женщина и в самом деле была удивительно хороша собой: сердце любого мужчины, чей взор посмел коснуться Джан, пускалось галопом, подобно породистому ахалтекинцу. Одно слово – черкешенка! – Я по делам государевым, которы тебе скушны и неинтересны. Решил бы их с твоими чиновниками, тебя не обременяя…

– Ничего, нам все интересно. Прости, хан отдыхает… Так что придется тебе со старой девой о делах говорить – не взыщи…

Царица двумя мановениями прелестной ручки распорядилась: все лишние тотчас же убрались вон, а две пожилые горянки, закутанные с ног до головы в черные одежды, притащили широкий низенький дастархан с разнообразными засахаренными фруктами и отдельно накрыли кофейный столик (после турецкого похода хан ввел при дворе обычай кофепития – пока что никто переиначивать не посмел, рано).

«Правильно сказывали доносчики, – оценил поведение вдовы Андрей Иванович. – Красива, хитра, упорна, коварна – все при ней. Когда с гор привезли, только по-своему говорила. Одиннадцать лет прошло – по перинам не валялась, царствовать готовилась упорно. Теперь по-русски глаголит без акцента, да так складно, что дьяку впору, говорят, калмыцкий так же хорошо знает, монгольские и тюркские письмена разбирает, грамоте разумеет и книги без разбору чтет, а которые и на немецком…

Дала понять, что хан – кукла, всеми делами управляет она лично… Зачем же, красавица, людишек-то губишь без разбору? Почто бесчинствуешь со своим же народом, которым править тебе до того, как сын повзрослеет или как иначе Судьба не вмешается?»

– Многие вдову обидеть хотят, норов свой показывают, – словно угадав мысли гостя, сказала ханша. – Покуда Рандул в возраст войдет, хлебнем мы горячего… Не думай, что кровожадна да злобна, аки зверь: то государственная необходимость. Думаешь, самой любо воров казни предавать? Да мы бы с легкой душой песни пели, шитьем занимались да другим каким женским забавам предавались… Сразу, как хан преставился, зашевелились, полезли, стали на прочность пробовать…

– То твои дела, царица, – мне не след судить, – поспешил заверить в своей нейтральности Ушаков. – Коли для управления государством деяния сии надобны, что ж…

– Да быстрее бы все утряслось, чтоб мне на покой уйти, – фальшиво пожалела себя ханша, по-старушечьи подперев ручкой головку. – Когда там у нас в верхах полное определение выйдет?

Ухватившись за хозяйкин вопрос, Андрей Иванович пустился в пространное изложение новостей Большого Двора, ценности политической не представляющих: так, обычные сплетни и утки, что промеж себя вельможи среднего ранга обсуждают за ужином.

Царица с удовольствием слушала свежего человека, удивлялась, охала, по-бабьи всплескивая ручками да хихикая порой несообразно сану. И то сказать, не хватало ей всего этого в своей окраине – молодой, здоровой, пышущей красотой девахе в самом соку. Ей бы не гвардейцами командовать, головы рубать да на колья людишек сажать, не родичей в борьбе междоусобной пересиливать… Бросить бы все, удрать отсюда в Санкт-Петербург да очертя голову окунуться в водоворот придворных сплетен и интриг, кружить головы блистательным кавалерам на феерических балах да ассамблеях! А то влюбить в себя какого-нибудь принца и укатить с ним в цивилизованную сонную Европу, жить в тысячелетнем каменном замке да по булыжной мостовой выезжать восьмеркой в оперу… Эх, привередлива и своенравна ты, женская доля!

– Так какие же заботы тебя к нам направили, граф? – спохватилась едва ли не час спустя заговоренная гостем ханша. – Чем мы тебе поспособствовать можем?

– Да то не стоит твоего беспокойства, звезда степей, – заверил Ушаков. – Так, сугубо по моей службе… Хотел посмотреть, как там ногаи – не балуют ли… А еще: аманат ваш от нас пропал. Сбег не сбег – непонятно. Догляду за ним не было, потому как ратной службой самочинно себя обременил, заслуги воински имеет немалые, большим доверием пользовался… А вот пропал. Может, спознал про отцову хворь да проведать наладился…

– Пропал? Зачем… пропал? – Царица вдруг сбилась, заалела аки маков цвет, метнулась ручками к многорядным жемчугам, белыми змеями обвивающим точеную шею, взгляд уронила…

«Ай, ай! – ухмыльнулся про себя Андрей Иванович. – Негоже царственной особе этак вот: надо уметь скрывать свои чувства. Одно слово – баба. Нет сообразить: аманата свели две недели как, а сенатор в пути без малого месяц! Ай, баба! Ты хоть десять языков выучи да полк на колы посади – а бабой и останешься!»