День сияет — румяный и белый.

Посмеявшись над маленьким горем,

Мать сказала: — Еще раз так сделай,

Побольней непослушного вспорем. —

У меня на щеках еще слезы,

На коленях стоять еще надо,

Но не страшно мне гневной угрозы,

И душа моя солнышку рада.

И на розги гляжу я без страха:

Обломавшись, они замолчали,

И на мне уже снова рубаха,

И рыданья мои отзвучали.

Шутить порой мы начинаем,

Когда кому-то не смешно.

Шутливый смысл тогда влагаем

В слова, известные давно.

Утратив прежние значенья,

Слова причудливо звучат.

Ору я в грозный час сеченья,

Ну, значит, я — аристократ.

Как будто бы на самом деле

Значенья разные смешав,

Наделав ссадин-граф на теле,

Мать вспоминает телеграф.

Недавно рассердил я маму,

Потом я на полу лежал

И с громким криком телеграмму

Довольно долго принимал.

Мать назвала меня обломом:

— Вишь, обломала веник весь. —

Сестра дразнила насекомым,

Значений составляя смесь.

И грозный смысл был приурочен

К простым словам, — сказала мать:

— Простеган славно и прострочен,

Как одеяло на кровать.

Каждый месяц подвожу я

Счет на всю казну мою.

Если все сошлось, — ликуя,

Счет я маме подаю.

Хоть в Казенную Палату

Подавай, так точен счет.

Но за каждую растрату,

Хоть в копейку, мать сечет.

— Знаешь сам, что есть прорехи,

Надо то и то купить,

Получай же на орехи,

И умней старайся быть.

Помни: каждая копейка

Целый рубль побережет. —

Сотрясается скамейка,

На которой мать сечет.

Не соскочишь, коль привязан,

Никуда не убежишь.

После, розгами наказан,

На коленях постоишь.

Ах, не пряник и <не> бублик

За растраты мать дает, —

За копеечку, за рублик

Больно розгами сечет.

Вальс, кадриль, мазурка, полька,

Это — танцы для балов.

Танцевал бы их, да только

Им учиться бестолков.

А гопак, трепак, присядка —

Деревенский это пляс.

Недоступная ухватка,

Горожане, в них для вас.

Я иную пляску знаю.

Может быть, нехороша,

Но частенько исполняю

Этой пляски антраша.

Для нее костюм не сложен,

Научиться просто ей:

Догола раздет, разложен,

Под мелодию ветвей

Да под собственное пенье

Этой арии простой,

Что из оперы «Сеченье»

И с припевами «ай! ой!»

Высоко взметают пятки

И танцуют трепака

Прытче вальса и присядки,

Даже прытче гопака.

Не однажды на неделе

Проплясавши так, поймешь,

Что в здоровом только теле

И здоровый дух найдешь.

Это — тело укрепляет,

Изгоняет всяк порок,

И грехи уничтожает,

И притом в короткий срок.

     Как есть домашняя скотина,

     Так есть домашние слова.

     Семейной жизни вся картина

     Бывает в них совсем ясна.

     Пересказать сперва придется

     Те прозвища да имена,

     Которым слушатель смеется,

     Хоть шутка вовсе не смешна.

     Слова особые мы ищем,

     И смысл их нам давно знаком.

     Хожу порой я босичищем,

     Хожу порою босиком,

     И босоты моей ступени

     Приметой разнятся одной:

     Я босичищ, открыв колени;

     Закрыв колени, я босой.

     Я называюсь необулом,

     Когда босой хожу с утра.

     Обутый вышел, так разулом,

     Вернувшись, зваться мне пора.

     В штанах коротких — щеголяю,

     А вовсе без штанов — франчу.

     То имя «щеголь» получаю.

     То имя «франта» получу.

     Когда все тело на свободе

     И, как Адам, я обнажен,

     Так, значит, я по первой моде,

     Или по-райски, наряжен.

     И для телесных наказаний,

     Смотря по степени вины,

     Немало прозвищ и названий

     Для различения даны.

     О их значении не спорят,

     В них каждый разочтен удар.

     Секут, стегают, хлещут, порют,

     Дерут, — сильнейшая из кар.

     Мы различаем розги, лозы,

     И лозаны, и розгачи,

     И розгачищи, — с ними грозы

     На теле слишком горячи.

     Заря — еще немного боли,

     А зарево — уже больней,

     А до пожара допороли

     Или додрали, — что страшней!

     И требует сноровка наша,

     Чтоб слово било прямо в цель:

     Лапша, березовая каша,

     А послабее — вермишель.

     Обязан я сивеем быть голым

     Всегда, когда меня секут.

     За это прозвищем веселым —

     Голик — тогда меня зовут.

     Мать говорит, начав расправу:

     Задам же баню я сынку!

     Лежи, пройдуся-ка на славу

     Я голиком по голику! —

     Когда я на полу разложен,

     Домашний требует язык,

     Который в кличках осторожен,

     Чтоб я был «драный половик».

     Я называюсь «душегрейка»,

     Коль на коленях мать сечет,

     А если подо мной скамейка,

     То коврик я иль переплет.

     Когда от боли я ногами

     Мечусь и вьюся, словно вьюн,

     И называюсь именами —

     Иль голопляс, или плясун.

     Пощечины зовутся плюшки,

     А если горячи — блинки,

     И называются ватрушки

     По телу голому шлепки.

     Я на коленях, так для шуток

     Домашних стал я полотер.

     Так много разных прибауток

     Пришлось узнать, — язык остер.

     Но босотой или сеченьем

     Домашних слов не исчерпать.

     Хочу другим стихотвореньем

    Словца другие передать.