Теперь его голос звучал спокойно. Похоже, он испытал большое облегчение, вернувшись на шхуну.

– Каюта готова, босс, – хрипло и протяжно объявил Генри. – Мне проводить их?

– Проводи. Я буду у себя в каюте. Ладно, Бентолл, чемоданы оставь здесь. Увидимся позже.

В сопровождении двух индийцев мы двинулись вслед за Генри к корме. Когда мы прошли палубную надстройку, он свернул направо, включил фонарик и остановился около небольшого прямоугольного люка. Наклонившись, Генри открыл задвижку, откинул крышку люка и посветил вниз фонариком:

– Вы двое, спускайтесь.

Я первым спустился по вертикальному стальному трапу, преодолев десять влажных липких ступеней. Мари Хоупман следовала за мной. Едва ее голова сровнялась с палубой, как крышка люка захлопнулась, и я услышал, как закрывается задвижка. Когда Мари сошла с последней ступеньки, мы остановились и окинули взглядом нашу каюту.

Это была мрачная, отвратительная темница. Правда, тьма оказалась не кромешной. На потолке висела тусклая желтая лампочка в плафоне из армированного стекла, ее света было достаточно, чтобы не передвигаться на ощупь, но все равно помещение выглядело премерзко. И запах стоял такой, словно здесь разыгралась эпидемия бубонной чумы. Пахло отвратительно, но я не мог распознать, чем именно. Настоящая тюрьма, по-другому и не скажешь. А единственный выход – тот люк, через который мы вошли. От кормы нас отделяла деревянная переборка, тянувшаяся поперек всего судна. Я заметил трещину между досками и, хотя ничего не смог рассмотреть, почувствовал запах дизельного топлива. Без сомнения, там находилось машинное отделение. В носовой переборке обнаружилась дверь, ведущая в примитивный гальюн с ржавым умывальником, и, когда я повернул вентиль, из крана потекла вода, бурая, солоноватая, но не морская. В носовой части трюма по углам у самого потолка находились отверстия диаметром в шесть дюймов. Я заглянул в них, но ничего не увидел. Возможно, вентиляционные люки; штука полезная, но только не в безветренную ночь, когда судно стоит на якоре.

Вдоль всего трюма от носа до кормы на достаточном расстоянии друг от друга располагались тяжелые деревянные рейки, закрепленные сверху и снизу деревянными брусками. Всего четыре ряда таких реек. И за двумя рядами, ближайшими к левому и правому борту, были сложены коробки и ящики, которые поднимались до самого потолка и оставляли открытыми только вентиляционные люки. Между внутренними и внешними рядами реек на половину высоты трюма были сложены другие ящики и мешки. Между двумя внутренними рядами находился проход примерно в четыре фута шириной, который тянулся от машинного отсека к двум маленьким дверям в переборке в носовой части шхуны. Деревянный пол в этом проходе выглядел так, словно в последний раз его мыли еще во время коронации[3].

Я продолжал оглядываться по сторонам, чувствуя, как душа потихоньку уходит в пятки, но надеясь, что даже в полумраке Мари Хоупман разглядит на моем лице тщательно сбалансированное выражение безмятежности и отваги. Внезапно лампочка над головой померкла и стала тускло-красной, а с кормы раздался пронзительный вой. Через секунду все прояснилось: это ожил дизельный двигатель. Когда он завелся, все судно завибрировало, затем мотор чуть сбавил обороты, и я услышал над головой стук сандалий по палубе, – похоже, мы отплывали. Вскоре шум двигателя стал громче, после того как переключили передачу. А к тому моменту, когда шхуна слегка накренилась на правый борт, покидая причал, последние сомнения развеялись.

Я отвернулся от машинного отсека, натолкнулся в полумраке на Мари Хоупман и схватил ее за руку, чтобы поддержать. Рука была влажная, покрытая мурашками и слишком холодная. Я достал из коробка спичку, чиркнул ею и вгляделся в лицо Мари, которая тут же зажмурилась от яркого света. Ее мокрые волосы сбились набок и прилипли ко лбу и к щеке, шелковое платье промокло и облепило ее тело, как липкий кокон. Она вся дрожала. До этого момента я даже не осознавал, как холодно и влажно в этой душной дыре. Загасив спичку, я снял ботинок и принялся стучать им по переборке, а когда ответа не последовало, поднялся на несколько ступенек и стал колотить по люку.

– Что ты творишь? – спросила Мари Хоупман.

– Требую обслуживание в номер. Если нам не отдадут нашу одежду, для одного из нас все закончится пневмонией.

– Может, лучше поискать какое-нибудь оружие? – тихо сказала она. – Тебе не приходило в голову подумать о том, зачем нас сюда привезли?

– Чтобы прикончить нас здесь? Чушь! – Я постарался изобразить беспечный смех, но прозвучал он так глухо и неубедительно, что мне самому стало не по себе. – Разумеется, они не станут этого делать, по крайней мере пока. Сама посуди: стоило ли везти меня в такую даль, если можно было расправиться со мной еще в Англии? И если уж меня решили уничтожить, то тебя-то зачем надо было сюда тащить? Вся эта затея с кораблем тоже кажется слишком сложной. Пара тяжелых камней и тот грязный канал, который мы проезжали по дороге, вполне подошли бы для этих целей. И наконец, капитан Флек похож на бандита и жулика, но не на убийцу.

Последняя фраза показалась мне особенно удачной. Если бы я повторил ее раз сто, то и сам бы поверил. Мари Хоупман молчала, возможно обдумывая услышанное и надеясь найти в моих рассуждениях рациональное зерно.

Через пару минут я понял, что стучать в люк бесполезно, подошел к переборке в носовой части и повторил попытку. С другой стороны, вероятно, находилось помещение для экипажа, поскольку уже через полминуты на мой стук отреагировали. Люк открылся, и яркий фонарь осветил трюм.

– Может, хватит уже долбить как дятел? – прозвучал недовольный голос Генри. – Вы что, не можете уснуть?

– Где наши чемоданы? – требовательно спросил я. – Нам нужно переодеться в сухую одежду. Моя жена промокла до нитки.

– Сейчас, сейчас, – проворчал он. – Подойдите сюда.

Мы подчинились, он спустился на несколько ступенек и принял четыре наших чемодана у кого-то с палубы, после чего отодвинулся в сторону, пропуская еще одного человека. Капитан Флек, вооруженный фонариком и пистолетом, принес с собой крепкий аромат виски. По сравнению с пропитавшей трюм вонью этот запах показался мне особенно приятным.

– Извините, что заставил вас ждать, – весело прогрохотал он. – Замки на ваших чемоданах попались заковыристые. Получается, ты не взял с собой оружия, Бентолл?

– Разумеется, – сухо ответил я. На самом деле пистолет у меня был, и он все еще лежал под матрасом моей кровати в отеле «Гранд-Пасифик». – Чем это здесь так мерзко пахнет?

– Мерзко? Мерзко? – Флек втянул зловонный воздух с блаженным видом тонкого ценителя хороших коньяков, склонившегося над бокалом «Наполеона». – Копра и акульи плавники. Но в основном копра. Говорят, очень полезная штука.

– Куда уж полезнее, – с горечью сказал я. – И сколько нам еще торчать в этой дыре?

– Да такой хорошей шхуны еще поискать… – Голос Флека прозвучал раздраженно, но он тут же осекся. – Посмотрим. Еще несколько часов, точно не знаю. В восемь принесут завтрак. – Он посветил в трюм фонариком и продолжил виноватым голосом: – У нас на борту редко бывают женщины, мадам, тем более такие, как вы. Надо было получше прибраться. Главное, не снимайте обувь перед сном.

– Почему? – спросил я.

– Тараканы, – коротко ответил он. – Особенно любят щипать за пятки.

Он быстро повернул фонарик в сторону, и его луч высветил пару чудовищных коричневых насекомых не меньше двух дюймов длиной, которые тут же скрылись из виду.

– Такие… такие огромные? – прошептала Мари Хоупман.

– Это из-за копры и дизельного масла, – мрачно объяснил Генри. – Их любимая еда, если не считать дуста. А его мы им галлонами скармливаем. И это только детки, взрослые-то поумнее, не выходят, когда вокруг столько народа.

– Хватит, – оборвал его Флек и сунул мне в руку фонарь. – Возьми это. Пригодится. Увидимся утром.

Генри подождал, пока голова Флека исчезнет в люке, после чего отодвинул в сторону несколько реек, отгораживавших центральный проход, и кивнул на платформу в четыре фута высотой, состоящую из больших ящиков.