– Прошу прощения, миссис Бентолл, – сказал профессор таким встревоженным и приторно-ласковым голосом, что меня затошнило бы от одного его звучания, если бы к тому моменту я уже не боролся с приступом дурноты. Впрочем, я не мог не восхититься этим ловким обманщиком, способным притворяться в любой ситуации. В свете всего увиденного, услышанного и сделанного я сам почти забыл, что мы все еще играем свои роли. – Мы хотели убедиться, все ли с вами в порядке. Такая неприятность, такая ужасная неприятность. – Он по-отечески похлопал Мари по плечу, и еще пару дней назад я бы даже не обратил внимания на этот жест. Затем профессор поднял фонарь, чтобы лучше рассмотреть меня. – Боже милостивый! Мой мальчик, вы ужасно выглядите. Как вы себя чувствуете?

– Немного болит, но только по ночам, – мужественно ответил я, отворачиваясь якобы от яркого света фонаря, но на самом деле просто не желая, чтобы он почувствовал мое пивное дыхание. – Завтра у меня все будет хорошо. Профессор, такой ужасный пожар. Жаль, у меня нет сил вам помочь. Отчего он начался?

– Все эти чертовы узкоглазые! – зарычал Хьюэлл. Его массивная фигура возвышалась надо мной в полумраке, а глубоко посаженные глаза полностью затерялись под выступающими косматыми бровями. – Вечно курят трубки и заваривают чай на маленьких спиртовых горелках.

– К тому же это нарушает технику безопасности, – раздраженно добавил профессор. – И они это прекрасно знают. Но мы здесь долго не задержимся, а пока они будут ночевать в сушилке. Надеюсь, вы не очень расстроились. Мы сейчас уйдем. Душенька, мы можем для вас что-нибудь сделать?

Я понял, что он обращается не ко мне, и со сдавленным стоном откинул голову на подушку. Мари поблагодарила его и сказала, что помощь не нужна.

– В таком случае спокойной ночи. Между прочим, утром приходите на завтрак, когда вам будет удобнее. Мой слуга все для вас приготовит. Мы с Хьюэллом завтра встанем рано, – грустно усмехнулся он. – Археология как легкий яд в крови: один раз попробуешь – и уже не избавишься никогда.

Он снова похлопал Мари по плечу и ушел. Я подождал, пока Мари не подтвердила, что они ушли в дом профессора, и тогда сказал:

– Перед тем как нам помешали, я говорил, что помощь придет, но спасти нас они уже не смогут. По крайней мере, если мы останемся здесь. Ты подготовила спасательные жилеты и репеллент от акул?

– Правда, жутковатая парочка? – тихо проговорила она. – Лучше бы этот мерзкий старый козел держал свои руки при себе. Да, все готово. Но, Джонни, это точно необходимо?

– Черт, а ты сама не видишь, что нужно сматываться?

– Да, но…

– По суше мы уйти не сможем. С одной стороны отвесная скала, с другой – утес и пара заборов из колючей проволоки, между которыми затаились китайцы. Есть еще туннель. Трое или четверо крепких мужчин могли бы кирками и лопатами за час проложить путь к свободе, но в моем нынешнем состоянии на это уйдет больше недели.

– Ты мог бы его взорвать. Сам же говорил, что там много…

– Боже, спаси нас обоих! – вздохнул я. – Ты разбираешься в этом так же плохо, как и я. Прокладывание туннелей требует серьезных навыков. А так либо на нас обрушится потолок, либо мы замуруем проход, и тогда наши приятели возьмут нас голыми руками. На лодке мы тоже не можем уплыть по очень простой причине: оба гребца ночуют на лодочной станции. Да и в любом случае ничего хорошего нам это не даст. Если бы такой способ оказался легкодоступным, то Уизерспун с Хьюэллом, имея в своем распоряжении доблестного капитана Флека, не стали бы прокладывать туннель через гору. Раз моряки приняли такие серьезные меры предосторожности с заборами и охраной от воображаемых друзей, можешь себе представить, как они оберегают подступы со стороны моря, откуда может приплыть кто угодно? Голову даю на отсечение, что там установлено две или три небольшие радиолокационные станции, которые засекут даже чайку, плывущую к берегу, а еще вдобавок имеется несколько скорострельных орудий. Мне не хочется бросать на произвол судьбы ученых и их жен, но я просто не вижу…

– Ты не говорил, что ученые здесь, – удивленно перебила меня Мари.

– Не говорил? Наверное, я думал, что это очевидно. А может, и нет. Может, я ошибаюсь. Но что тогда здесь делают их жены? Военные работают над каким-то необычайно важным проектом, а этот проклятый седой монстр-убийца ждет подходящего момента, чтобы похитить разработки. Судя по его последним высказываниям, какими бы лживыми они ни казались, я понял, что ждать он больше не намерен. Он заберет то, что ему нужно, а жен использует как заложниц, чтобы заставить ученых продолжить работу над проектом. О конечных целях я могу только догадываться, но они в любом случае гнусные.

Я неуклюже выбрался из кровати и стащил с себя рубашку от пижамы.

– Какие еще тут могут быть варианты? Пропало шесть ученых и их жен. Уизерспун наверняка использует жен как рычаг давления. Если бы не это, он бы даже не стал их кормить, разве что угостил бы несколькими унциями свинца, как он поступил с настоящим Уизерспуном и остальными. Этот тип начисто лишен человеческих чувств. Он практически безумец. Но где жены, там и мужья. Ты ведь не думаешь, что полковник Рейн послал нас на Фиджи только для того, чтобы мы станцевали здесь хула-хулу?

– Его танцуют на Гавайях, – пробормотала Мари. – Не на Фиджи.

– Бог ты мой! – воскликнул я. – Ох уж эти женщины!

– Я дразню тебя, дурачок. – Она обняла меня за шею и прижалась покрепче. Руки у нее были неестественно холодными, тело била дрожь. – Неужели ты не видишь, что со мной? Я просто не могу продолжать говорить об этом. Мне казалось, я хорошо подхожу для этой работы, и полковник Рейн так думал, но теперь я считаю иначе. Во всем этом столько бесчеловечного расчета, полного безразличия к добру и злу и нормам морали. Главное – добиться своей цели. Тех людей убили без всякой на то причины, а что касается нас, то ты сошел с ума, если надеешься на спасение… а еще эти несчастные женщины, в особенности те несчастные женщины… – У нее сорвался голос, она судорожно вздохнула и прошептала: – Расскажи мне снова про нас с тобой и огни Лондона.

И я рассказал ей, рассказал так, что сам почти поверил. Думаю, и Мари тоже. По крайней мере, через какое-то время она перестала дрожать, но, когда я поцеловал ее в губы, они были ледяными, а она отвернулась и уткнулась лицом мне в шею. Еще с минуту я прижимал ее к себе, затем, словно повинуясь единому импульсу, мы отпрянули друг от друга и стали надевать спасательные жилеты.

На месте барака для рабочих теперь виднелось только едко пахнущее зарево под черным, затянутым тучами небом. В окнах профессорского дома все еще горел свет, и я сомневался, что этой ночью он ляжет спать. Я уже немного изучил его натуру и предполагал, что утомительная бессонная ночь – малая цена за возможность сполна насладиться предвкушением тех удовольствий, которые сулил ему грядущий день.

Когда мы вышли из дома, начался дождь, и тяжелые капли с шипением тушили и без того угасающий пожар. Для нас все складывалось наилучшим образом. Никто не заметил нашего бегства, поскольку разглядеть нас можно было, лишь приблизившись почти вплотную. Мы прошли вдоль берега около полутора миль на юг, а приблизившись к тому месту, где, как и днем ранее, могли бродить китайцы Хьюэлла, спустились к морю. Миновали ярдов двадцать пять по мелководью по пояс в воде, иногда вплавь, иногда вброд; но когда через пелену дождя я с трудом разглядел темный выступающий склон утеса, где начинался забор из колючей проволоки, мы отошли на пару сотен ярдов от берега. Ночь была темной, но луна в любой момент могла выйти из-за туч.

Спасательные жилеты мы надували очень медленно, хотя вряд ли этот шум могли бы услышать на берегу. Вода была прохладной, но не ледяной. Я поплыл первым, открыв баллончик с репеллентом от акул. Отвратительно пахнущая темная жидкость, которая при дневном свете вполне могла оказаться желтой, с необычайной скоростью растеклась по поверхности воды и растворилась в ней. Не знаю, как на это средство для отпугивания акул реагировали зубастые рыбы, но меня оно определенно отпугивало.