Сердце у меня остановилось. И не важно, что говорит по этому поводу медицина, но мое сердце в самом деле остановилось. Очень медленно и осторожно я опустил руку с фонарем и платком. Переложил фонарь в левую руку, как будто он мешал мне убрать платок правой, быстро выбросил платок, схватил в правую руку нож и мгновенно развернулся.
Их было двое, они уже вошли в пещеру на четыре с лишним фута, но все еще находились в пятнадцати футах от меня. Двое китайцев начали обступать меня с двух сторон. Один был в холщовых штанах и хлопковой рубашке, второй – в одних хлопковых шортах, оба высокие, мускулистые и босые. Их немигающий взгляд и по-восточному неподвижные черты желтых лиц не скрывали, а, напротив, подчеркивали выражение холодной неумолимости. Не нужно быть специалистом по этикету, чтобы понять, что это далеко не визит вежливости. Ведь визитные карточки они выбрали не самые подходящие. Я никогда еще не видел таких устрашающих обоюдоострых ножей для метания. В учебниках по этикету перечисляются, пожалуй, все возможные варианты, когда стоит подойти и познакомиться первым. Но подобной ситуации в них вы точно не найдете.
Глупо отрицать, что я испугался. Еще как испугался! Двое крепких мужчин против почти что инвалида, четыре здоровые руки против одной. Два, без сомнения, опытных и искусных бойца, прекрасно обращающиеся с ножами, против человека, который с трудом разрежет кусок жареного мяса, не то что вонзит его в человеческую плоть. И у меня не было времени, чтобы попрактиковаться. Нужно действовать сразу и очень быстро, пока одному из них не пришло в голову, что с расстояния пять ярдов я – довольно легкая мишень и проще бросить в меня нож, а не пытаться заколоть им.
Я устремился на них, подняв нож над правым плечом, словно дубинку, и они оба невольно отступили на пару шагов. Возможно, их смутило мое отчаянное безрассудство, а может, все дело в том благоговейном ужасе, который испытывают восточные люди перед проявлениями безумия. Мой нож просвистел в воздухе, и послышался звон стекла разбитой лампочки. В ту же секунду я выключил фонарь, и в пещере стало темно как в могиле, которой она, собственно, и являлась.
Нужно было быстро что-то предпринять, пока они не догадались о моем двойном преимуществе перед ними: фонарике и стопроцентной возможности попасть в цель, даже если я буду бить без разбора, в то время как они с вероятностью в пятьдесят процентов могут попасть друг в друга. Я содрал с фонарика пластырь, скинул сандалии и сделал три быстрых шага в сторону выхода, не боясь вызвать лишний шум в тихой пещере, а затем остановился и бросил сандалии так, чтобы они негромко стукнулись о деревянную дверь.
Если бы китайцы потратили хотя бы десять секунд на то, чтобы оценить свое положение, и обдумали возможные варианты действий, скорее всего, они не бросились бы сломя голову к источнику этого внезапного стука. Но они потратили на обдумывание не больше пяти секунд и пришли к неизбежному выводу, что я пытаюсь сбежать. Я услышал быстрый топот босых ног, непродолжительный шум борьбы и отчаянный крик боли, заглушивший звон упавшего на пол металлического предмета.
Четыре проворных бесшумных шага в носках, быстрое движение большого пальца левой руки – и я пригвоздил их ослепительным белым светом фонарика. Передо мной возникла живая картина, хотя из-за неестественной неподвижности их тел они скорее напоминали высеченную из мрамора скульптурную композицию. Китайцы стояли лицом друг к другу, их грудные клетки почти соприкасались. Тот, что справа, держал своего товарища за рубашку левой рукой, а правую прижимал к его телу чуть ниже талии. Мужчина слева застыл, отвернувшись от меня и сильно изогнувшись, как лук с натянутой до предела тетивой. Обеими руками он вцепился в правую руку своего приятеля: напряженные жилы придавали его рукам сходство с бледными лапами чудовища, а побелевшие костяшки блестели, как отполированная слоновая кость. Я заметил окровавленное лезвие ножа, торчащее на два дюйма из его поясницы.
Секунды две или три, хотя по ощущениям прошло гораздо больше времени, мужчина справа с недоумением смотрел в глаза умирающему, но внезапно осознал свою роковую ошибку, понял, что смерть смотрит ему прямо в лицо, и вырвался из того оцепенения, в которое вогнал его ужас. Он попытался вытащить нож, но в последних судорогах агонии его приятель мертвой хваткой вцепился в руку, сжимавшую оружие. Затем он в отчаянии обернулся ко мне, выставив вперед левую руку, не то пытаясь ударить, не то стараясь защититься от луча, которым я светил прямо в его прищуренные глаза. В эту минуту он оказался совершенно беззащитным. Я не мог терять время. Лезвие моего ножа было всего двенадцать дюймов длиной, но я со всего маха вогнал его китайцу в грудь по самую рукоятку. Он один раз кашлянул, сдавленно захрипел и растянул губы в жутковатой улыбке, обнажая крепко сжатые зубы. Лезвие моего ножа треснуло, и в руке у меня осталась только рукоятка со стальным обломком в дюйм длиной. В эту секунду оба китайца, по-прежнему державшиеся друг за друга, стали заваливаться в правую от меня сторону, пока не рухнули на известковый пол пещеры.
Я осветил фонариком их лица, но эта предосторожность оказалась излишней: было понятно, что они больше не доставят мне неприятностей. Надев сандалии, я взял упавший нож и вышел, закрыв за собой дверь. В туннеле я тут же прижался к стене, вытянул руки вдоль тела и набрал полную грудь свежего воздуха. На меня вдруг навалилась слабость, но я списал это на раненую руку и зловонный воздух в гробнице. Короткое и яростное столкновение по другую сторону двери, как ни странно, совсем на меня не повлияло. По крайней мере, я так думал, пока не почувствовал, как болят у меня мускулы щек и подбородка, и не осознал, что мои губы растянулись в улыбке, невольно подражая смертельному оскалу человека, которого я только что убил. Огромным усилием воли я все-таки сумел расслабить мышцы лица.
И вот тогда я услышал пение. Ну вот! Наконец-то слабый разум покинул Бентолла. Похоже, что потрясение от содеянного отразилось не только на мускулах моего лица. Бентолл слетел с катушек, Бентолл свихнулся, Бентолл слышит голоса. Как бы отреагировал полковник Рейн, если бы узнал, что его верный слуга окончательно спятил? Наверное, улыбнулся бы своей едва заметной улыбкой и сказал язвительным хрипловатым голосом, что слышать пение в заброшенной шахте, даже если этой шахтой заправляет самозванец-убийца и не менее опасные китайцы, вовсе не обязательно признак безумия. На что его верный слуга ответил бы, что, конечно же, нет, но если вы слышите хор англичанок, поющих «Зеленые рукава»[12], то вы точно сошли с ума.
А именно это я и услышал. Женские голоса исполняли «Зеленые рукава». И это была не запись, ведь один из голосов то и дело не попадал в ноты, а другой пытался петь вторым голосом, но без особого успеха. Англичанки пели «Зеленые рукава». Я потряс головой, но пение продолжалось. Тогда я зажал руками уши, и оно стихло, но, как только я убрал руки, пение возобновилось. Шум в голове не проходит, если заткнуть уши. Может, эти англичанки, поющие в шахте, и повредились рассудком, но я сумасшедшим точно не был. Все еще находясь в состоянии легкого транса, но старясь не издавать ни единого шороха, я оттолкнулся от двери и пошел вниз по туннелю.
Когда я повернул на девяносто градусов влево, пение внезапно стало громче. Через двадцать ярдов я разглядел слабый отсвет на левой стене туннеля напротив того места, где находился еще один резкий поворот, на этот раз направо. Я добрался до угла бесшумно, словно порхающая в воздухе снежинка, и медленно, очень осторожно выглянул из-за него, как старый ежик, который украдкой выглядывает из своей норки после зимней спячки.
Футах в двадцати от меня туннель был перекрыт вертикальными железными прутьями, расположенными на расстоянии около шести дюймов друг от друга, и в этой решетчатой стене была проделана дверь. Еще через десять футов находилась такая же решетчатая стена с дверью. Посередине между двумя дверями с потолка свисала голая лампочка, светившая прямо на маленький столик, за которым друг против друга сидели двое мужчин в форме. На столе между ними лежали деревянные бруски причудливой формы, – вероятно, они играли в какую-то игру, но я такой игры никогда не видел. Однако, судя по всему, игра требовала особой сосредоточенности, поскольку мужчины время от времени бросали раздраженные взгляды в темное пространство за второй решеткой. А пение все не стихало. Я не понимал, для чего кому-то понадобилось петь посреди ночи, пока не вспомнил, что для пленников, запертых в темной пещере, не важно, день сейчас или ночь. Но я все равно не представлял, зачем им понадобилось петь.
