Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Со всем пылом души устремившись к этой новой отдушине, Ливия впитывала каждое слово и вскоре стала задавать вопросы. Вопросы всегда поощрялись, ведь лишь путем дискуссий и споров возникает истина, подобно тому, как и история — процесс, состоящий из революций и контрреволюций, неизменно ведущий к прогрессу. Вскоре Ливия стала задавать такие вопросы, на которые Дино ответить не мог, и ей приходилось самой находить для себя ответы. Но это считалось нормальным, потому что коммунистическое учение обеспечивает человека необходимыми интеллектуальными средствами, помогающими ему самому в конце концов ответить на многие вопросы.

Признаться, особенно угнетало Ливию одно обстоятельство, о чем она не преминула побеседовать с Дино один на один.

— Ну, а акты возмездия? — недоумевала она. — По дороге мы видели чудовищную картину. Немцы истребляют невинных людей из-за ваших действий.

— Верно, — сказал Дино. — Они немало учинили зверств в этих местах.

— Но и пусть бы… — Ливия запнулась. Меньше всего ей хотелось лишиться этого единственного на данный момент приюта, но не задать вопроса она не могла:

— …пусть союзники и воюют с немцами, тогда итальянцев истребляли бы меньше?

— И ждать, пока американцы сделают за нас всю грязную работу? — нахмурившись, спросил Дино. — Вопрос обсуждался на самом высшем уровне, причем командованием союзных войск. Приказы мы получаем от них, и они считают, что наши действия необходимы. Да и есть ли у нас выбор? Можем ли мы поддаться на угрозы немцев и сидеть сложа руки, в то время как другие сражаются за нашу родину? Италия прежде всего опозорила себя тем, что помогала фашистам. Теперь именно мы должны их вымести.

Несмотря на политические разногласия с союзниками, партизаны считали себя частью союзных вооруженных сил и, как всякое военное подразделение, подчинялись дисциплине и приказам главного командования. Иногда приказы поступали из Лондона в зашифрованных передачах международного радиовещания. После новостей, диктор зачитывал несколько сообщений «нашим друзьям из зарубежных стран». Например: «Марио, у твоего брата приболела корова» — означало нападение на склад горючего; «Ваша бабушка простудилась» — был приказ произвести подсчет передвижений противника; «Алеет закат» — означало усилить активность действий.

Постоянной же темой для обсуждений был один единственный вопрос: где Пятая Армия? Поговаривали, что в Риме мастера настенной росписи малевали насмешливые надписи: «Американцы, держитесь! Скоро придем вас освобождать!»

Немцы, со своей стороны, придерживались твердого убеждения, что сопротивление никогда не вырастет до угрожающих размеров. Всем известно, как один из их командующих, майор Долльманн, язвительно докладывал своему начальству: «Пока партизаны воюют, нам опасаться нечего. Итальянцы лежебоки, им и воевать лень».

От вшей избавиться было трудно, и Ливия попросила одну из женщин отстричь ей волосы покороче. Большинство женщин-бойцов были коротко стрижены. Так, мало-помалу Ливия стала все больше и больше на них походить.

О Джеймсе она старалась больше не вспоминать. Этот эпизод ее жизни, — приятное, но краткое затишье в череде ее жизненных трагедий, — несомненно, закончен. И если и пыталась вспомнить то время, когда они были вместе, все это казалось уже нереальным, как сон.

Глава 42

Джеймс, скрючившись, сидел в стрелковой ячейке. На согнутую шею, проникая под ворот, шквалом сыпалась земля. Ярдах в двадцати от того места, где он засел, только что взорвался снаряд. В ушах все еще стоял звон от разрыва. Другой снаряд просвистел над головой. Ну, этот пусть себе летит, он с союзной стороны. Каждую ночь, будто перекидываясь взрывными теннисными мячами, обе стороны бомбардировали позиции друг друга, снаряд туда — снаряд оттуда. И только в последнюю неделю немцы стали изобретательней, по ночам закидывали бомбы-бабочки, которые бесшумно опускались в окоп, или же высоко запускали фосфоресцирующие ракеты в сторону гавани, в далекий тыл.

— Хоть бы заткнулись, — проворчал рядом Робертс. Он возился с радиоприемником. — Ведь Салли скоро начнется.

— Охота тебе слушать эту дребедень!

— А кроме нее ничего и нет.

Робертс повернул тумблер, радио взвыло. И тут, нате, пожалуйста, сквозь треск проникновенно замурлыкал нежный голосок Нацистки Салли.

— Привет, ребятки! — начала она. — Ну, как мы себя сегодня чувствуем? Дождина — просто жуть, правда? Мне-то что, я в своей теплой уютной палатке, — а вот вас мне очень жаль. Говорят, скоро ожидается гроза. Вы — там, пятьдесят тысяч парней под открытым небом, и некуда даже укрыться от дождливой непогоды. Пятьдесят тысяч. Бог мой, побережье Анцио превратилось в громаднейший на земле лагерь для военнопленных. И что интересно — на полном самообеспечении. — Она хохотнула, довольная своей шуткой, после чего ее хриплый голос зазвучал тише, с долей сочувствия. — Слышали про беднягу рядового Эйблмена? Пару часов назад мы подобрали его на нейтральной полосе. Похоже, наступил на мину-подножку. Ох, и мерзкая штука. Все кишки ему вырвало. Врачи, понятно, стараются, как могут, но, по-моему, особой надежды не питают. Предлагаем друзьям бедняги песенку для поднятия духа.

Зазвучал фокстрот.

— Ну и блядь! — с чувством проговорил Робертс.

— Ей написали, она и читает, — сказал Джеймс. — У немцев пропаганда поставлена не хуже, чем у нас.

— «Громаднейший на земле лагерь для военнопленных». Надо признать, попала в точку.

Джеймс хмыкнул. Ясно, попала. Кто ж будет сомневаться, что Анцио — кромешный ад. Из пятидесяти тысяч, упомянутых Нацисткой Салли, несколько тысяч уже полегло. Вызываясь добровольцем на фронт, он представлял себе, что с боями, город за городом, будет пробиваться к Риму, чтобы отыскать Ливию. Но он здесь вот уже три недели, а они, едва продвинувшись на три сотни ярдов вперед, вынуждены были снова отступить. В Неаполе только и говорили о том, что в войне наступает перелом не в пользу нацистов. Здесь, на поле сражения, все оказалось совершено иначе.

Музыка кончилась, и снова сладким голоском запела немецкая пропагандистка:

— Взглянем, ребята, правде в глаза. Чтобы этой ночью не мерзнуть и не мокнуть в окопе, единственное, что вам остается, это угодить под пулю нашего солдата. Кстати, как там ваши окопные болячки?

Снова зазвучала песня.

— Чтоб ты знала, очень даже хреново! — отозвался Робертс, пытаясь вытащить ногу из лужи на дне окопа.

Не имея возможности высушить ноги, многие страдали оттого, что кожа начинала гнить.

В соответствии с предсказаниями Нацистки Салли, снова зарядил дождь, проливной летний дождь, сбивавший новую грязь и мусор в окоп. Вода воняла. Собственно, грязная вода была второй причиной гниющих стоп. Поскольку мертвых хоронить было негде и гробов не было, трупы просто складывали за выложенные стеной ящики из-под продовольствия, слегка присыпая землей. Только накануне Джеймс, продвигаясь по траншее, наткнулся на загородившую ему путь полусгнившую человеческую руку, торчащую из земляной стенки: рука выпростала пальцы, будто прося подаяния. Джеймс согнул ее в локте и пошел дальше.

Наступила его очередь выдвигаться вперед к наблюдательному пункту. Он пристегнул напоминавшее рюкзак снаряжение с бобиной, откуда, пока, извиваясь, ползешь вперед, за тобой из катушки тянется телефонный провод. Джеймс осторожно взобрался на стрелковую ступень и перевалился, как черепаха, через край окопа в грязь.

Общепризнанно, что лучше всего ползти вперед на локтях, волоча по земле ноги: это позволяло лучше вжиматься в землю, а также была меньше вероятность, что голову срежет пулей. Джеймс полз так по направлению к немецким позициям примерно ярдов сто, то и дело замирая, когда взрывы снарядов озаряли ночное небо и двигаться было много опаснее. Ему, как и всегда в подобных случаях, подумалось: как красиво ночное итальянское небо во время сражения. Все, что взрывалось, имело свой неповторимый отсвет. Трассирующие пули вспыхивали во тьме, их разноцветные следы будто выписывали бриллиантовый рисунок на холсте. Одиночные огни шипели и искрились рубиновым фейерверком. Потом взмывали «истошные мерзавки», ракеты многократного запуска, которым немцы отдавали предпочтение перед минометами. Эти неслись мимо хитрым путем по четыре, по восемь сразу, исторгая из хвостов снопы искр, янтарных, как от костра. «Люстра» — это была медленно спускавшаяся на парашюте осветительная бомба, озарявшая местность для наблюдателей таким ярким белым светом, что, казалось, превращала все под собой в черный негатив. «Попрыгушки Бетси» взрывались над землей густым облаком черного кордита, разбрасывая пехотные мины. «Анцио Энни» — громадная немецкая пушка — бьет с такого дальнего расстояния, что даже звука выстрела не слышно, только будто шумит товарный поезд — это снаряд летит над головой, да рассыпается яркими брызгами над гаванью колоссальная вспышка, похожая на летнюю молнию, и только потом, через несколько секунд, раздается раскатистый гром самого выстрела.

79
{"b":"160711","o":1}