«Отлично, Борн, – подумал он, открывая вторую бутылку, – не трать попусту время, размышляя о том, как плохи твои дела. Ты уже все понял. У тебя есть три варианта. Первый: попытаться вспомнить рассказы и написать их заново. Второй: написать новый рассказ. И третий: продолжить эту треклятую повесть. Соберись с мыслями и сделай выбор. Ты всегда рисковал, когда ставкой в игре была твоя жизнь. «Всякий умеющий говорить тебя предаст, – сказал тебе однажды отец. – Ни в ком нельзя быть уверенным». «Кроме тебя», – сказал ему Дэвид. «Нет, Дэвид, и во мне тоже. А вот на себя можешь как-нибудь и поставить, маленький паршивец с сердцем из стали». Он, очевидно, хотел сказать, что у него вовсе нет сердца, но в последний момент сжалился, и его лживый рот облек эту горькую мысль в более мягкую форму. А может, он и вправду хотел сказать только то, что сказал? Да и стоит ли думать об этом, накачавшись «Туборгом»?

Итак, сделай выбор и напиши новый рассказ, и пусть он станет лучшим твоим рассказом. И помни: Марите было так же больно, как и тебе. Или даже больнее. Итак, рискни. Ей не меньше твоего жаль того, что вы потеряли».

Он оторвался от работы, когда утро осталось далеко позади. Сев за стол, он написал первое предложение, потом исправил его и больше не смог написать ни строчки. Он зачеркнул написанное и начал новое предложение, и снова – чистый лист. Он был не в состоянии написать следующее предложение, хотя оно уже сложилось в его голове. Он снова написал простое повествовательное предложение, но перенести на бумагу следующее так и не смог. За два часа он не продвинулся ни на йоту. Из-под пера выходили только вступительные фразы, и каждая новая была короче и хуже предыдущей. Дэвид бился целых четыре часа, пока не понял, что его настойчивость бессильна перед тем, что случилось. Он готов был признать это, но не принять. Дэвид закрыл исчерканную тетрадь и пошел искать Мариту.

Он нашел ее на солнечной стороне террасы. Марита читала книгу; посмотрев в лицо Дэвиду, она спросила:

– Не получается?

– Не то слово.

– Так плохо?

– Хуже некуда.

– Давай выпьем, – предложила она.

– Давай.

Они вошли в бар, и день тихо вошел вместе с ними. Он был таким же ясным, как вчера, а может быть, еще лучше, потому что лето уходило и теперь каждый теплый день был нежданным подарком. Нельзя упускать такой день, думал Дэвид. В такой день все должно быть хорошо, и мы должны попытаться спасти его. Если сможем. Он приготовил сухой, обжигающе ледяной мартини, разлил по бокалам, и они сделали по глотку.

– Ты молодец, что попытался работать, – сказала Марита. – Но сегодня мы больше не будем говорить о твоей работе, хорошо?

– Хорошо.

Он взял еще один бокал, бутылку джина «Gordon’s», «Noilly Prat»[61] и шейкер, слил воду из ведерка со льдом и отмерил в третьем бокале порцию для себя и для Мариты.

– Отличный денек, – сказал он. – Что будем делать?

– Я предлагаю купаться, – сказала Марита. – Нельзя, чтобы такой день пропал даром.

– Хорошо, – сказал Дэвид. – Тогда я скажу мадам, что сегодня мы будем обедать позже.

– Она уже собрала нам корзину с едой. Я почему-то не сомневалась, что мы пойдем купаться, даже если работа у тебя не заладится.

– У тебя умная головка, – сказал Дэвид. – Как поживает наша мадам?

– Заработала фонарь под глазом, – сказала Марита.

– Боже мой… нет.

Марита засмеялась.

Они проехали лесной дорогой, обогнули мыс и, бросив машину в редкой тени итальянской сосны, взяли корзину с едой и пляжные принадлежности и спустились по тропинке в бухту. С востока дул слабый бриз. Когда закончились сосны и они вышли на пляж, глазам их предстало потемневшее синее море, красные скалы и застывший складками желтый песок – такой яркий, что прозрачная, чистая вода вдоль берега казалась янтарной.

Они сложили вещи в тени большого валуна, разделись, и Дэвид забрался на высокий камень, собираясь нырнуть. Обнаженный, загорелый, он стоял на камне под солнцем и смотрел вдаль.

– Не хочешь со мной? – позвал он Мариту.

Она покачала головой.

– Я подожду тебя.

– Нет, – крикнула Марита и зашла в воду.

– Ну как вода? – прокричал Дэвид.

– Намного холоднее, чем всегда. Совсем холодная.

– Это хорошо, – сказал он.

Он смотрел, как Марита медленно входит в воду: вот волны скрыли ее ноги, живот, коснулись груди… Он выпрямился, привстав на мыски, потом словно завис в воздухе и затем взрезал воду, оставив воронку, и тут же всплыл из нее наверх и снова ушел на глубину. Так дельфин успевает выпрыгнуть из воды и скользнуть в нее в том же месте, прежде чем воды успеют сомкнуться. Марита поплыла к центру расходившегося круга, но Дэвид снова нырнул и выскочил из воды рядом с ней, придержал ее, притянул к себе и припал солеными губами к ее губам.

– Elle est bonne, la mer, – сказал он. – Toi aussi[62].

Они поплыли на глубину, за скалы, вдававшиеся в воду, и там, в открытом море, перевернулись на спину и качались на волнах. Здесь вода была еще холоднее, но самый верхний слой немного прогрелся, и Марита лежала, сильно выгнув спину, так что ее загорелые груди покачивались над водой. Голова ее почти полностью ушла под воду; легкие волны мягко набегали на грудь. Она опустила веки, чтобы солнце не било ей в глаза. Дэвид посмотрел на нее, приподнял рукой ее голову и поцеловал сначала левую, потом правую грудь.

– Соленые, как море, – сказал он.

– Давай попробуем здесь заснуть.

– А ты могла бы?

– Вряд ли. Трудно спать, выгибая спину.

– Тогда поплыли дальше, а потом назад.

– Давай.

Они уплыли очень далеко, так далеко они еще ни разу не заплывали; отсюда был виден берег за соседним мысом и даже неровные зубцы красно-коричневых гор, возвышавшихся над лесом. Они лежали в воде и смотрели на берег. Потом медленно поплыли обратно. Когда горы скрылись из виду, они остановились передохнуть, потом, когда скрылась береговая линия за мысом, сделали еще передышку и, заплыв в бухту, уже без остановки доплыли до берега.

– Устала? – спросил Дэвид, когда они вышли на песок.

– Ужасно, – ответила Марита. Она еще ни разу не плавала так далеко.

– Наверное, сердце выпрыгивает?

– О нет, все отлично.

Дэвид подошел к валуну, под которым они оставили вещи, и взял бутылку тавельского и полотенца.

– Ты похожа на котика, – сказал он, присаживаясь рядом с Маритой на песок.

Он протянул ей вино, она отпила немного и вернула бутылку Дэвиду. Он сделал большой глоток и растянулся на мягком сухом песке, подставив лицо солнцу. У них была целая корзина еды, они пили вино прямо из бутылки, и Марита вдруг сказала:

– А вот Кэтрин не устала бы.

– Черта с два. Она ни разу не заплывала в такую даль.

– Честно?

– Послушай, девочка. Мы проплыли огромное расстояние. Я и сам первый раз увидел эти горы за лесом.

– Ну ладно, – сказала она. – Отсюда мы все равно не можем на нее повлиять, так что нет смысла думать о ней. Дэвид?

– Да?

– Ты еще любишь меня?

– Да. Очень сильно люблю.

– А вдруг я ошибаюсь, и ты просто жалеешь меня?

– Ты не ошибаешься, и жалость тут ни при чем.

Марита взяла горсть редиски и медленно ела ее одну за другой, запивая вином. Редиска была молодая, крепкая, острая.

– Не переживай, что у тебя ничего не вышло сегодня, – сказала она. – Все наладится. Я уверена.

– И я уверен.

Он вырезал вилкой сердцевину артишока и, обмакнув ее в горчичный соус, приготовленный мадам, положил в рот.

– Дай мне тавельское, – попросила Марита. Она отпила большой глоток и воткнула бутылку в песок, прислонив ее к корзинке, стоявшей между нею и Дэвидом.

– Мадам собрала нам отличный обед – правда, Дэвид?

– Изумительный. Неужели Ороль и впрямь поставил ей синяк под глазом?