– Если не считать чувства вины, которую я собираюсь загладить, да, я чувствую себя очень хорошо. Это еще одна причина, по которой я еду в Париж. Просто мне не хотелось тебе говорить.

– Довольно это обсуждать, – сказал Дэвид. – Значит, ты решила ехать на поезде?

– Нет, я хочу ехать на «жуке».

– Хорошо, но будь осторожна и не гони на горной дороге.

– Я буду следовать твоим наставлениям и постараюсь представить, что ты сидишь рядом со мной. Мы будем разговаривать и рассказывать друг другу разные истории и сочиним рассказ про то, как я спасла тебе жизнь. Я всегда так делаю. С тобой дорога не будет такой утомительной, и я перестану обращать внимание на скорость. Словом, я надеюсь получить удовольствие.

– Хорошо. Думай только о хорошем. Если не получится выехать рано утром, заночуй в Ниме. В «Императоре» нас должны помнить.

– Я лучше поеду через Каркассон.

– Нет, чертенок, пожалуйста.

– Возможно, я выеду рано и тогда успею добраться до Каркассона. Я поеду через Арль и Монпелье и не стану тратить время на Ним.

– Но если выедешь поздно, сделай остановку в Ниме.

– Не говори со мной как с ребенком.

– Я поеду с тобой. Видно, выхода нет.

– Нет, пожалуйста. Мне важно сделать это самой. Действительно. Я не возьму тебя.

– Как хочешь, но мне придется ехать.

– Не надо, пожалуйста. Ты должен доверять мне, Дэвид. Я не буду нигде останавливаться, но обещаю ехать очень осторожно.

– Нельзя, чертенок. Сейчас рано темнеет.

– Не бойся. Ну будь умницей, отпусти меня. Ты же всегда мне все разрешал. Когда я делаю что-то неправильно, я всегда надеюсь, что ты сможешь простить меня. Я буду ужасно скучать по тебе. Мне уже тоскливо от мысли, что мы расстаемся. В следующий раз мы поедем вместе.

– У тебя сегодня был трудный день, – сказал Дэвид. – Ты устала. Хотя бы позволь мне проверить «бугатти» прежде, чем ты в него сядешь.

Он зашел к Марите и сказал:

– Не хочешь прокатиться?

– Хочу.

– Тогда пошли, – сказал он ей.

Дэвид сел в машину, и Марита устроилась рядом на переднем сиденье. Он вырулил на дорогу, слегка присыпанную песком, который ветер приносил сюда с пляжа, и поехал, поглядывая на заросли папируса по левую сторону дороги и на пустынный пляж и море по правую. Он ехал прямо по шоссе, пока не показался быстро набегавший на него мост, выкрашенный в белый цвет. Прикинув расстояние до моста, Дэвид убрал ногу с педали газа и мягко нажал на тормоз. Автомобиль уверенно держал дорогу и равномерно замедлял ход при каждом нажатии на педаль, его не заносило и не вело в сторону. У моста Дэвид остановился, переключил скорость и под нарастающий рев двигателя снова помчался по шоссе номер шесть на Канны.

– Она сожгла все рассказы, – сказал он.

– О, Дэвид.

Они въехали в Канны, когда в городе зажигались огни. Дэвид остановил машину под деревьями напротив кафе, где они с Кэтрин впервые встретили Мариту.

– Может, поищем другое место? – предложила Марита.

– Как хочешь. Какая, к черту, разница.

– Или просто покатаемся.

– Нет, я бы предпочел освежиться, – сказал Дэвид. – Я просто хотел проверить, в порядке ли машина. Кэтрин уезжает.

– Уезжает?

– Говорит, что да.

Они сидели за столиком на террасе; деревья, подсвеченные фонарями, отбрасывали пятнистую тень. Официант принес Марите херес «Tio Pepe», Дэвиду – виски с перье.

– Если хочешь, я поеду с ней, – сказала Марита.

– Ты думаешь, с ней может что-то случиться?

– Нет, Дэвид. Я думаю, сейчас она на время успокоится.

– Может, и успокоится, – сказал Дэвид. – Черт, она сожгла все до последнего листка, кроме повести о нашем путешествии. Той, где я пишу о ней.

– Это чудесная повесть, Дэвид, – сказала Марита.

– Я не нуждаюсь в утешениях, – сказал Дэвид. – Я сам написал эту повесть и знаю, чего она стоит, но я также написал и рассказы, которые она сожгла.

– Ты можешь написать их заново.

– Нет. Когда вещь пишется на одном дыхании, ее потом невозможно вспомнить. Я сам каждый раз потом перечитываю и не могу поверить, что это написал я. Нет, если вещь получилась, ее невозможно восстановить. Каждый раз тебе дается только один шанс. И количество этих шансов тоже строго отмерено.

– Каких шансов?

– Написать хорошую вещь.

– Но ты же можешь все вспомнить, Дэвид. Ты должен вспомнить.

– Этого не может никто: ни ты, ни я, ни кто другой. Как только рассказ получается, я мгновенно теряю с ним связь.

– Она хотела причинить тебе боль.

– Нет.

– Тогда что?

– Ей не хватило терпения. Все, что случилось сегодня, случилось только потому, что она слишком спешила.

– Надеюсь, ко мне ты будешь так же снисходителен.

– Ты просто будь рядом и проследи, чтобы я не убил ее. Знаешь, что она надумала? Нет? Она собирается заплатить мне за рассказы, чтобы я не понес никакого ущерба.

– Нет.

– Да. Именно так. Она обратится к своим адвокатам, чтобы они назвали ей предположительную стоимость моих рассказов – и они их оценят, раз уж они смогли оценить фантастические штуковины «Руба»[56], – после чего она заплатит мне вдвое больше названной цены.

– Нет, правда, Дэвид, не могла она такого сказать.

– Она сказала, вот этими самыми словами. Осталось только уточнить детали и придумать, чем еще она может потешить свое великодушие, помимо выплаты мне двойной компенсации.

– Нельзя отпускать ее одну, Дэвид.

– Да знаю я.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю. Пока давай просто посидим. Сейчас некуда спешить. Я думаю, она устала и легла спать. Я бы тоже поспал, но с тобой и так, чтобы проснуться, а рассказы на месте, и я снова могу идти и спокойно работать.

– Так и будет. Ты будешь просыпаться рядом со мной и работать так же хорошо, как сегодня утром.

– Ты ужасно хорошая, Марита. Могла ли ты представить, на что себя обрекаешь, когда приехала сюда в первый раз?

– Ты меня недооцениваешь. Я прекрасно понимала, что меня ждет.

– Конечно, мы оба все понимаем. Выпьешь еще?

– Выпью, если ты тоже будешь, – сказала Марита и добавила: – Я только не знала, что будет схватка.

– И я не знал.

– Но твоим противником стало время.

– Не время, а Кэтрин.

– Только потому, что для нее время течет по-другому. И она от этого в панике. Вот ты сказал, что сегодня все произошло из-за того, что она слишком спешила. Я так не думаю, но главное ты угадал. В этой схватке твоим противником было время. Удивительно, как ты столько времени продержался.

Было уже совсем поздно, когда Дэвид позвал официанта и расплатился, оставив ему хорошие чаевые. Он сел в машину, включил фары и, отпуская сцепление, вдруг почувствовал, как на него снова наваливается ужас прошедшего дня. Он снова все вспомнил так четко и ясно, словно только что заглянул в печку для мусора и увидел золу от своих тетрадей, тщательно перемешанную ручкой от метлы. С трудом нащупывая фарами дорогу, он медленно проехал по пустому и тихому вечернему городу, миновал порт и вырулил на шоссе. Он почувствовал, как Марита прислонилась к нему, и услышал ее голос:

– Я понимаю, Дэвид. Мне тоже больно.

– Не принимай близко к сердцу.

– Я рада разделить твою боль. Жаль, что нельзя ничего исправить, но мы как-нибудь переживем это.

– Хорошо бы.

– Переживем. Toi et moi[57].

Как только Марита с Дэвидом переступили порог гостиницы, к ним сразу же вышла мадам и протянула Дэвиду письмо.

– Мадам уехала на поезде в Биарриц и оставила письмо для месье.

Они перешли на кухню.

– Когда она уехала? – спросил Дэвид.

– Сразу после того, как уехали мадам и месье, – сказала мадам Ороль. – Она отправила нашего паренька на станцию за билетом и наказала ему купить место в спальном вагоне.