Но сейчас Дэвиду не хотелось думать о рассказе. Он любил свою работу больше всего на свете при том, что он любил и многое другое, но он твердо знал, что, работая над произведением, нельзя думать о нем постоянно. Он должен лишь ненадолго заглядывать в этот мир, как фотограф, печатая фотографии, приоткрывает дверь темной комнаты, чтобы рассмотреть, как проявляется негатив. «Хватит думать о работе, – сказал он себе. – Может, во всем остальном ты совершенный дурак, но уж в этом кое-что понимаешь».

Его мысли снова обратились к девушкам. Может, пойти разыскать их? Вдруг они надумали съездить куда-нибудь или сходить искупаться? В конце концов, сегодня день Мариты. Не исключено, что она ждет его. Может быть, сегодняшний день еще не окончательно потерян? Для всех нас. Может, девушки решили приготовить что-нибудь на ужин? Нужно пойти узнать, не хотят ли они чего-нибудь. «Ну так иди, – сказал он себе. – Долго ты еще будешь стоять и строить предположения? Иди разыщи их».

Дверь Мариты была закрыта, сквозь нее было слышно, что девушки разговаривают. Дэвид постучал, и разговор прекратился.

– Кто там? – спросила Марита.

Послышался смех Кэтрин и затем ее голос:

– Какая разница кто? Входите.

Дэвид услышал, как Марита что-то сказала ей, потом снова голос Кэтрин:

– Входи, Дэвид.

Он открыл дверь. Они лежали вместе на большой кровати, натянув простыню до самого подбородка.

– Пожалуйста, Дэвид, входи, – сказала Кэтрин. – Мы ждали тебя.

Дэвид посмотрел на них: темноволосая девушка была серьезна, светловолосая веселилась. Марита глазами подавала ему знаки. Кэтрин рассмеялась.

– Не хочешь присоединиться к нам, Дэвид?

– Я зашел узнать, не хотите ли вы искупаться или съездить куда-нибудь.

– Я не хочу, – сказала Кэтрин. – Наследница спала, и я забралась к ней в постель. Она была так добра, что попросила меня уйти. Как видишь, она хранит тебе верность. Может, все-таки присоединишься, чтобы мы обе остались верны тебе?

– Нет, – сказал Дэвид.

– Пожалуйста, Дэвид, – сказала Кэтрин. – Сегодня такой замечательный день.

– Не хочешь сходить на пляж? – спросил Дэвид у Мариты.

– Я с удовольствием, – сказала девушка, продолжая удерживать простыню у подбородка.

– Какие вы оба пуритане, – сказала Кэтрин. – Будьте, в конце концов, благоразумны. Ложись к нам, Дэвид.

– Я хочу купаться, – сказала Марита. – Дэвид, выйди, пожалуйста.

– Почему ему нельзя тебя увидеть? – спросила Кэтрин. – Он же все равно увидит тебя на пляже.

– Вот и пусть увидит меня там, – сказала Марита. – Выйди, пожалуйста, Дэвид.

Дэвид вышел и не оглядываясь закрыл за собой дверь. Он слышал, как Марита что-то тихо выговаривает Кэтрин, а та в ответ только смеется. Он прошел по каменным плитам во двор гостиницы и стал смотреть на море. Дул легкий бриз. Три французских эсминца и крейсер, четкие силуэты которых казались отчеканенными на голубой поверхности моря, шли в боевом порядке, отрабатывая какой-то маневр. Корабли находились далеко, и Дэвид с трудом узнал их по силуэтам, но когда они изменили порядок и прибавили скорость, на носовой части кораблей стали видны различительные белые полосы. Ожидая девушек, Дэвид наблюдал за маневрами.

– Не сердись на меня, пожалуйста, – сказала Кэтрин. Она поставила на землю рядом с ним раскладной металлический стул и положила на него сумку с полотенцами и халатами. Обе девушки были одеты в пляжные костюмы.

– Ты тоже идешь купаться? – спросил Дэвид.

– Если ты не сердишься на меня.

Дэвид промолчал, продолжая наблюдать за маневрами. Корабли изменили курс, и один эсминец вышел из строя, резко уклонившись в сторону. На носу его показалась белая волнистая полоса. Из трубы повалил дым, расползаясь по флангу черным плюмажем.

– Я просто пошутила, – сказала Кэтрин. – Раньше мы с тобой позволяли себе шутки похлеще этой.

– Что они здесь делают, Дэвид? – спросила Марита.

– Похоже, отрабатывают противолодочный маневр. Вероятно, вместе с подлодками. Должно быть, они пришли сюда из Тулона.

– До этого они были в Сен-Максиме или в Сен-Рафаэле, – сказала Кэтрин. – Я видела их там на днях.

– Сейчас из-за дыма я уже ничего не могу сказать, – сказал Дэвид. – По идее там должны быть и другие корабли, просто мы их не видим.

– Смотрите: самолеты, – сказала Марита. – Какие красивые, правда?

Три крошечных изящных гидроплана вынырнули из-за мыса и полетели над морем, почти касаясь воды.

– Когда мы были здесь в прошлый раз, у них были учебные стрельбы. Вот был ужас! – сказала Кэтрин. – У нас окна дрожали. Как ты думаешь, Дэвид, они будут бросать глубинные бомбы?

– Не знаю. Но если в учениях принимают участие настоящие подводные лодки, то вряд ли.

– Можно мне пойти с вами купаться? Пожалуйста, Дэвид! – попросила Кэтрин. – Я скоро уеду, и тогда вы сможете купаться вдвоем, сколько захотите.

– Я же сам предлагал тебе пойти с нами, – сказал Дэвид.

– Да, правда. Ну тогда пойдемте. Давайте будем друзьями и постараемся быть счастливыми. Если самолеты будут пролетать низко над бухтой, нас смогут увидеть летчики. Это их взбодрит.

Самолеты действительно подлетели совсем близко, но Марита с Дэвидом в это время находились далеко в море, зато Кэтрин загорала на пляже. Самолеты пронеслись над нею – три звена по три машины в каждом; рев моторов оглушил бухту и быстро стих; гидропланы ушли в сторону Сен-Максима.

Дэвид и Марита вышли из моря и сели на песок рядом с Кэтрин.

– Они даже не взглянули на меня, – сказала Кэтрин. – Серьезные ребята.

– А ты чего ожидала? Аэрофотосъемки? – спросил Дэвид.

Марита, с тех пор как они вышли из гостиницы, почти не принимала участия в разговоре и сейчас опять промолчала.

– Как было весело, когда Дэвид был по-настоящему мой, – сказала ей Кэтрин. – Тогда мне нравилось все, что нравилось ему. Тебе тоже придется все это полюбить, наследница. Если ему еще что-то из этого нравится.

– Тебе еще нравится что-нибудь, Дэвид? – спросила Марита.

– Он все променял на свои рассказы, – сказала Кэтрин. – Раньше он так много всего любил. Надеюсь, тебе нравятся его рассказы, наследница?

– Мне они нравятся, – сказала Марита. Она смотрела на море, а Дэвид смотрел на нее – на ее безмятежное загорелое лицо с гладкой нежной кожей, на влажные от морской воды волосы и стройное красивое тело.

– Это хорошо, – лениво сказала Кэтрин, так же лениво потянулась и раскинулась на пляжном халате, расстеленном на прогревшемся на полуденном солнце песке. – Потому что больше он тебе ничего не даст. Раньше он много чем занимался, и все, что он делал, получалось у него великолепно. Раньше у него была замечательная жизнь, а теперь все его мысли об Африке, о пьяном папаше и газетных вырезках. Да-да, он еще не показывал тебе эти вырезки?

– Нет, Кэтрин, не показывал.

– Значит, еще покажет. Он пытался мне их подсунуть в Ле-Гро-дю-Руа, но я в корне пресекла эти попытки. Там были просто сотни вырезок, и на каждой красовалась его фотография – естественно, одна и та же. Это еще хуже, чем таскать с собой неприличные открытки. Я уверена: он постоянно их перечитывает и даже изменяет мне с ними. Вероятно, в мусорной корзине. Он с ней не расстается. Внушил себе, что самая важная вещь для писателя…

– Пойдем окунемся, Кэтрин, – сказала Марита. – Я уже замерзаю.

– …корзина, – договорила Кэтрин. – Я уже подумывала, не подарить ли ему отличную мусорную корзину, раз уж она представляет для него такую ценность. Но он только пишет и никогда ничего не выбрасывает. Представляешь: пишет в каких-то нелепых детских тетрадках и ничегошеньки не выбрасывает. Он только зачеркивает прямо в тетради и делает вставки на полях. Вся его работа – сплошное надувательство. К тому же он делает орфографические и грамматические ошибки. Ты знала, что он имеет очень слабое представление о грамматике, Марита?

– Бедный Дэвид, – сказала Марита.

– С французским у него еще хуже, – сказала Кэтрин. – Видела бы ты, как он пишет по-французски. С разговорным еще как-то справляется, даже забавно бывает послушать его сленг. Но пишет ужасно.