Литмир - Электронная Библиотека

— Да что произошло-то?! — Он перехватывает мои запястья, но держит аккуратно, не сжимая. — Из-за рыбы? Из-за Аллы? Я же забрал тарелку! Я всё сделал по… по нашему уговору! Что случилось?!

— Ничего! — кричу я и часто-часто моргаю, пытаясь загнать слёзы обратно. — Ничего не случилось! Не могу я всё это играть. Слушать оскорбления в свой адрес… Тебе смешно. Тебе всё это — одна большая весёлая шутка. «Повезло пацану», «нет, конечно». Я для тебя просто цирковая обезьянка с розовыми волосами, которую можно привезти, показать мачехе и посмеяться!

Дэм замирает. Его пальцы на моих запястьях ослабевают.

С его лица полностью слезает привычная, беспечная, наглая ухмылка. Он смотрит на меня абсолютно трезвым, тёмным, тяжёлым взглядом.

— Зефир… Тоня, — произносит он. — Ты слышала, что говорила Алла? Так ты из-за этого?

— Да! Из-за этого! — Я с силой вырываю руки. — Всё, просто отвали от меня! За тайну мы в расчёте! Более чем!

Пытаюсь его обойти, но не получается.

— Тонь, стой! — Он снова преграждает мне путь. — Извини.

Я застываю, глядя на него.

— Это мой косяк. Мне нужно было разобраться с ними самому, а не прикрываться тобой. Извини, что втянул тебя в это, — тихо, ровно говорит он, не отводя глаз. — Я долбоёб. Не хотел тебя обидеть. Честно.

И эти его слова, без привычного панциря и дурачества, бьют сильнее, чем вся злость Аллы. Они честные. На секунду мне кажется, что между нами есть что-то настоящее.

— Садись в машину, — говорит он тихо. — Холодно.

И я снова сдаюсь. Мы молча идём обратно. Он открывает мне дверь, и я не комментирую, потому что сил на иронию уже нет. Салон тёплый, пахнет его парфюмом, тем самым, который я помню с его дня рождения, и который везде меня преследует.

Едва машина останавливается у знакомого крыльца, я дёргаю ручку двери, выскакиваю на улицу и, не оборачиваясь, бегу по ступенькам наверх.

Наш третий этаж встречает меня привычным запахом жареной картошки из общей кухни и шумом из сорок пятой. Я добираюсь до сорок второй комнаты, толкаю дверь и замираю на пороге.

На моей кровати сидит Злата. Рядом Катя. У Златы в руках бумажка. Белая, чуть помятая, с синей печатью. Справка из приёмного покоя, которую я перечитывала перед тем, как выйти к Дэму, и забыла спрятать обратно.

Забыла!

Злата поднимает на меня глаза. Катя молчит, что д

ля Кати само по себе катастрофа.

— Тонь, — тихо говорит Злата. — Это правда?

Глава 7

Глава 7

Тоня

У меня есть ровно две секунды. Две секунды, пока Злата смотрит на меня с грацией верховного судьи, Катя таращится на Злату с открытым ртом, а в нашей сорок второй комнате висит такая плотная тишина, что от неё хочется выпрыгнуть в окно. Третий этаж, конечно, не край света, но прямо сейчас я бы рискнула. Серьёзно, серый тротуар за окном выглядит гораздо дружелюбнее, чем эти две.

Мозг в режиме паники выдаёт три гениальных варианта. Первый: упасть в глубокий драматический обморок. Технически я могу, меня весь день мутило, но тогда они вызовут скорую, и у меня появится ещё одна справка. Второй: развернуться, сделать шаг назад и уйти обратно в сырой ноябрьский туман. Третий: отчаянно и нагло соврать.

— Это не моё, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально естественно.

Злата медленно поднимает бровь. Одну. Левую. Я искренне, всем сердцем ненавижу эту бровь.

— Не твоё, — с тяжёлым нажимом повторяет она.

Катя открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Как рыба, которую я чуть не съела час назад за столом у Аллы.

— Тоня?!

— Что?

Злата аккуратно кладёт медицинский листок на нашу обшарпанную тумбочку. Проводит по нему подушечкой пальца, идеально разглаживая замявшийся край. Этот спокойный, педантичный жест пугает меня больше, чем если бы она начала размахивать бумажкой у меня перед носом.

— Тонь, — говорит она ровным, спокойным тоном. — Тут твоё имя. Твоя дата рождения. И синяя печать городской больницы номер два.

— Совпадение, — свято божусь я, прижимая ладонь к груди. — Чистой воды аномалия!

— Антонина Валерьевна Лисицина. — Катя поднимается и, скрестив руки на груди, смотрит на меня со смесью шока и жалости. — Это тоже совпадение? Ты хреново врёшь. Всегда. Твоё лицо сейчас цвета клубничного коктейля, а левый глаз дёргается.

Это правда. Я хреново вру. Я вру так хреново, что однажды пыталась убедить преподавателя, что моя курсовая не открывается из-за солнечной бури, и он попросил справку из обсерватории.

Я стою в дверях и чувствую, как из меня с шипением выходит весь воздух. Весь, разом, как из проколотого шарика на детском празднике.

— Ладно, — выдыхаю я, бессильно опуская руки. — Моё.

Катя садится обратно на кровать. Точнее, у неё подкашиваются ноги, и она просто падает. Злата не двигается. Вообще. Как памятник самой себе.

Я медленно прохожу вглубь комнаты, снимаю куртку, бросаю её на кровать Златы и сажусь на стул у окна, кутаясь в свой нелепый свитер-оверсайз, который теперь кажется мне спасательным плотом.

— Отец — Дэм?! — потрясённо шепчет Катя, застыв в неестественной позе.

— Сто процентов Дэм, — добавляет Злата.

Это не вопрос. Это даже не догадка. Они сложили пазл за тридцать секунд: днюха, спиртовой туман, моя мятая тушка в его спальне утром, когда Марк пришёл меня вытаскивать. Я просто молча киваю. Не вижу никакого смысла выкручиваться дальше. Тем более что, как справедливо заметила Катя, актёрское мастерство, вообще не мой конёк.

— Он знает? — быстро спрашивает Злата.

Я киваю.

— Он знает, что ребёнок его? — уточняет Катя, подаваясь вперёд всем телом.

— Он не знает, что ребёнок его. — Я нервно поправляю колечки на пальцах, чувствуя, как они холодят кожу. — Он был рядом, когда врач читала результаты. Он сам привёз меня в приёмный покой, потому что мне стало хреново прямо на улице. Врач при нём всё и выдала. По форме, с подробностями.

— И?! — хором перебивают девчонки.

— И ничего! — Я трагически развожу руками. — Он присвистнул, покрутил на пальце ключи от своего танка и с глубоким сочувствием выдал: «Ну, поздравляю. Повезло пацану!»

В комнате на секунду снова повисает тишина. Красные и синие огоньки гирлянды тихо пульсируют на стенах, подсвечивая наши вытянувшиеся лица. А потом Катя не выдерживает, из неё вырывается короткий, хриплый, нервный смешок. Злата моментально закрывает рот обеими ладонями, но у неё из глаз тоже брызгают слёзы от глупого смеха.

Мы сидим втроём в этом полумраке и просто хохочем сквозь полный кошмар происходящего.

— «Повезло пацану»?! — переспрашивает Катя, валясь на подушку. — Он… он реально не сообразил?!

— Он думает, я с кем-то другим… — Я машу руками, вытирая выступившие слёзы и хлюпая носом. — И ещё сидит такой за рулём, газует, делает рожу заботливого старшего брата и на полном серьёзе спрашивает: «А папаша симпатичный?» Я чуть не выпрыгнула из машины прямо на ходу!

Девчонки заходятся с новой силой. Катя уже просто беззвучно трясётся на одеяле, а Злата икает, пытаясь зажать рот кулаком. И я смеюсь вместе с ними. Истерически, громко, до боли в рёбрах. Потому что если прямо сейчас не смеяться, что тогда делать? Плакать? Поздно. Я внутри закаменела, покрылась бронёй, и этот дикий смех, единственное, что ещё пробивает мой панцирь и даёт хоть как-то дышать.

Но потом, словно по незаметной команде режиссёра, наш хохот угасает так же резко, как и начался. В комнату возвращается реальность.

Злата выпрямляется, сдувает с лица прядь и строго смотрит на меня.

— Скажи ему, — чеканит она.

Вот так. Без прелюдий, без «я тебя понимаю, но». Скажи ему. Точка.

— Нет.

— Ты с ума сошла?! — Злата подаётся вперёд, и в её голосе звенит настоящая, живая боль. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Я на себе знаю, каково это, когда от тебя скрывают то, что касается твоей жизни! Когда Глеб и Марк молчали, а я ходила как слепой котёнок! Это ломает всё. Ты не имеешь права решать за него!

8
{"b":"982915","o":1}