Литмир - Электронная Библиотека

— Не прыгай! — орёт он мне в ухо. — Тебе нельзя.

— Тут все прыгают! — возмущаюсь я, пытаясь вырваться.

Он смотрит на меня сверху вниз. Секунду. Потом:

— Тогда очень аккуратно.

Он ещё секунду держит мой капюшон. И всё. Прыгать поздно. Все уже качаются в такт следующей песне.

В какой-то момент та самая соседка с запасным лайтстиком наклоняется ко мне.

— Твой? — кричит она, кивая на Дэма.

— Нет! — отвечаю я, стараясь перекричать басы.

Девчонка тут же расплывается в кокетливой улыбке, поворачивается к Дэму, поправляет волосы и начинает активно строить ему глазки, пытаясь что-то прокричать. И меня внезапно накрывает такая острая, колючая вспышка ревности, что я сама от себя не ожидаю. Я шагаю ближе к Дэму и демонстративно хватаюсь обеими руками за его рукав. Девчонка разочарованно отворачивается.

Я поднимаю голову. Дэм смотрит на меня сверху вниз и улыбается. Я медленно отпускаю его рукав, делаю шаг в сторону и смотрю на экран. Но прыгаю уже намного меньше. Настораживает, что каждый раз, когда я прыгаю, немножечко напрягается низ живота.

Дэм смотрит не на экран, он почти всё время смотрит на меня. И каждый раз, когда меня толкают в толпе или когда я делаю резкое движение, он уже подставляет руку, придерживает, работает радаром.

«Следит, чтобы меня не стошнило или чтобы я не упала, — с горечью думаю я, опуская глаза. — Водитель-телохранитель. Программа будущего идеального отца в действии».

К последним песням я уже совсем не прыгаю. Только качаюсь на месте вместе с лайтстиком, туда-сюда, как водоросль. Внизу живота тянет. Не сильно, волнами: накатит и отпустит, накатит и отпустит.

Просто устала. Просто много стояла. Два часа на ногах, кто угодно устанет, даже не беременная. Я ничего не говорю. На экране Stray Kids кланяются, держась за руки, зал орёт, у меня в горле ком размером с лайтстик, и я не хочу, чтобы это кончалось. Ещё чуть-чуть. Ещё одну песню. Пусть праздник побудет праздником.

Включается свет. Резкий, белый, как будто кто-то сдёрнул одеяло. Толпа течёт к выходу, шуршит плакатами, все охрипшие и счастливые. Мы идём вместе со всеми, но на крутых ступеньках кинотеатра меня прихватывает так сильно, что я спотыкаюсь. Останавливаюсь, выдыхая облачко пара, и крепко прижимаю ладонь к низу живота.

Дэм замечает это моментально.

— Что?

— Ничего.

— Тоня!

— Тянет. Немножко. — Я поднимаю глаза и вижу его лицо.

С него разом слетело всё. Никакой беспечной ухмылки, никакой спасительной ямочки на правой щеке. Абсолютно серьёзный, потемневший взгляд. Никаких шуточек. Никакой «Зефирки». Он не спрашивает, куда нам ехать и нужно ли вызывать скорую.

— В машину, — коротко командует он.

Дэм берёт меня под локоть и ведёт к парковке, закрывая собой от толкающейся толпы.

Он едет быстро, но так плавно, что я почти не чувствую поворотов. В салоне тепло, а меня колотит крупной дрожью. Впервые в жизни мне по-настоящему страшно. Не за себя, за горошину. Липкая, удушающая мысль прибивает меня к кожаному сиденью: «Это я. Это всё я. Я прыгала. Мне было весело, я забыла обо всём на свете, и вот…» Горло перехватывает от парализующего чувства вины.

Сижу, плотно прижав руку к низу живота. Дэм не произносит речей. Каждые пару минут он бросает на меня короткий взгляд и хрипло спрашивает:

— Больно?

— Нет. Немножко. Не знаю.

Через две минуты снова:

— Ты как?

— Тянет, — шепчу я.

На очередном красном светофоре он вдруг отрывает правую руку от руля и накрывает мою ледяную ладонь, всё так же прижатую к животу. Тяжёлое, горячее прикосновение. Я перехватываю его пальцы и цепляюсь за них, как будто от этого станет легче.

Мы проезжаем мимо приёмного покоя. Я поворачиваю голову к Дэму.

— Ты проехал.

— Нам не туда. Чуть дальше. В роддом. Там приёмное с гинекологией.

Я смотрю на него в шоке.

— Откуда знаешь?

Он не отрывает глаз от дороги:

— Читал.

Наконец мы доезжаем, он паркуется у самых дверей. Глушит мотор и, прежде чем выйти, тяжело выдыхает:

— Всё будет нормально.

И в эту секунду я впервые слышу, как дрожит его голос.

— Всё будет нормально, — тихо повторяю я.

В приёмном светло, как в операционной, и пахнет хлоркой. Мне кажется, у всех больниц один и тот же запах. За стойкой сидит женщина в бирюзовом халате. Медленно записывает мои данные, затем, не поднимая головы, говорит:

— Присаживайтесь, ждите.

— В смысле ждите? — Голос Дэма мгновенно взлетает.

— Молодой человек. Врач занят на срочных родах. Ждите.

Женщина невозмутимо перелистывает страницу регистрационного журнала. Дэм опирается обеими руками о стойку, и я вижу, как он заводится.

— Так позовите другого врача! Ей плохо. Если бы мы хотели просто сидеть и ждать, мы бы вызвали скорую. А я её сам привёз.

Женщина поднимает голову и смотрит на него строго.

— Так, водитель. Успокоились и тихо ждём вон там на скамеечке.

— Я не водитель, — чеканит он. — Я отец ребёнка.

Она ничего не говорит. Опускает взгляд и что-то пишет. Дэм больше не спорит. Он разворачивается и ведёт меня к скамейке.

Я опускаюсь на жёсткое сиденье, а внутри всё переворачивается. Живот снова тянет, и страх наваливается обратно, тяжёлый и мокрый, как сугроб с крыши. Напротив сидит женщина с огромным животом, она тяжело дышит и держится за поясницу. Рядом девушка, кажется, младше меня, зарёванная, сжимает в руках шапку. Колено Дэма нервно прыгает в такт какому-то внутреннему метроному. Он просто физически не может сидеть спокойно. Вытаскивает из кармана телефон и начинает быстро листать экран. Что-то вбивает в поисковик, читает, хмурится. Мне и так страшно, а от выражения его лица хочется реветь.

Я тянусь и забираю телефон у него из рук.

— Не гугли, — говорю я ему.

— Уже нагуглил, — мрачно отзывается он.

— И что там?

— Лучше не знать. – он забирает телефон обратно и сует в карман куртки.

Моя рука как-то сама собой оказывается в его руке. Он сжимает мои пальцы. Никто из нас не комментирует этот жест, мы оба делаем вид, что так было всегда. И мне всё равно, ради кого он это делает: ради ребёнка, ради себя, может, даже ради меня. Но это то, что не даёт мне трястись и умирать от переживаний. Время превращается в густую смолу. Наконец белая дверь кабинета с тихим щелчком открывается.

— Лисицина!

И он встаёт первым. Раньше меня.

Как будто это его фамилия.

Глава 24

Глава 24

Дэм

— Лисицина!

Я вскакиваю со скамейки первым. Резко, на одних рефлексах, раньше, чем Тоня успевает хотя бы шелохнуться. Встаю так, как будто назвали мою фамилию. Как будто это меня сейчас будут осматривать, выносить вердикт и решать мою судьбу.

Тоня поднимается следом. Медленно, держась за спинку скамейки. Я протягиваю ей руку. Она берёт. Мы заходим вместе.

Кабинет маленький. Кушетка, застеленная одноразовой пелёнкой, аппарат с экраном, стол, заваленный бумагами. Врач, женщина лет пятидесяти с глубокими тенями под глазами, сидит за столом и что-то быстро пишет в карточке, даже не поднимая головы.

— Что случилось? — спрашивает она коротким, сухим тоном, от которого веет сотнями таких же ночных смен.

Тоня садится на край кушетки. Сжимает руки на коленях.

— Тянет внизу. Срок одиннадцать недель.

— Когда началось?

— Я… — Тоня сглатывает, и её голос звучит тонко и беззащитно. — Я на концерте была. Прыгала. А потом живот потянуло.

Врач замирает. Медленно поднимает голову от карточки и смотрит на Тоню поверх очков. А потом переводит этот же тяжёлый, многозначительный взгляд на меня. И в этом взгляде столько немого осуждения, что мне хочется провалиться сквозь линолеум за нас обоих.

— Ложитесь, — бросает она, кивая на кушетку.

Тоня послушно ложится. Задирает толстовку. Бан Чан съёживается гармошкой где-то под грудью. Врач выдавливает ей на живот гель из бутылочки, и Тоня вздрагивает. Холодный. Я сажусь на стул у стены. Мне никто не предлагал, но я сажусь.

32
{"b":"982915","o":1}