Я огрызаюсь. Он ухмыляется. Потом приходит врач. Молодая, уставшая, в очках, сдвинутых на лоб. Задаёт вопросы. Ела ли я. Спала ли. Давление, головокружение, тошнота.
Да, мало, не знаю, да, да.
— Хорошо. — Она что-то пишет. — Дата последних месячных?
Открываю рот, чтобы ответить сразу. Это же простой вопрос. Это же…
И закрываю рот.
Потому что я не помню. Я начинаю считать. Сентябрь, начало учёбы, переезд в общагу, бесконечные посиделки. Блин. Когда? Я не помню. В голове выстраивается календарь, и в нём зияет дыра. Большая, наглая дыра, в которую я ни разу не заглянула, потому что было некогда. Потому что учёба, Злата, драмы, вечеринки. Потому что «ну задерживается, бывает, стресс».
— Я… не уверена, — растерянно говорю.
Врач смотрит на меня. Потом на Дэма. Потом снова на меня. И молча достаёт из ящика узкую упаковку.
— Раз не уверены, вот вам тест. Быстрый. Туалет по коридору направо. Сделайте, а там и анализ крови подоспеет, он точнее.
Дэм смотрит на упаковку. Потом на меня.
— О-о-о, — тянет он. — Шаверма, говоришь.
Я вырываю у врача тест и вылетаю в коридор, чтобы он не увидел, как трясутся мои руки.
Потом всё происходит очень быстро. И одновременно очень медленно.
Две полоски. Яркие, уверенные, без всяких «может быть».
Потом результат анализа крови. Потом врач, которая смотрит на бумаги, потом на меня, и голос у неё становится мягче. Наверное, это первое, чему их учат в медицинском: менять голос перед такими новостями.
— Поздравляю, вы беременны.
Комната не качается. Это хуже. Она замирает, становится чёткой до последней трещинки на кафеле.
Мысленно я сразу возвращаюсь ко дню рождения Дэма. Музыка, от которой дрожали стёкла. Коктейль с вишенкой. Его спальня, его смех мне в шею. Утро, в котором его уже не было.
Я поворачиваю голову и смотрю на него.
Он сидит на пластиковом стульчике, развалившись, как будто это кресло в VIP-ложе. Моя розовая сумка у него на коленях. Он присвистывает.
Он не считает. Ему нечего считать.
А я уже посчитала.
— Ого! — Брови у Дэма ползут вверх.
— А вы, папаша, чего так удивляетесь? — Медсестра строго смотрит на него.
— Я не папаша, я водитель!
Дэм ловит мой взгляд. Снова открывает рот. Я вдруг понимаю, что жду. Сама не знаю чего. Что он нахмурится. Что что-то мелькнёт в глазах. Что он вспомнит.
— Вот блин, — сочувственно говорит Дэм и качает головой. — Повезло же пацану.
Глава 2
Глава 2
Тоня
— Ну, поздравляю, — говорит Дэм и включает поворотник. — Повезло пацану.
Он это уже говорил. В приёмном покое. Теперь повторяет, видимо, для закрепления.
Я молчу.
Снаружи молчу. Потому что внутри головы сейчас вещает целый телеканал, и он, к сожалению, без кнопки «выкл».
Справка лежит у меня на коленях. Белый лист, казённый шрифт, в графе «диагноз» слово, которое нормальные люди пишут на открытках и воздушных шарах. С восклицательным знаком и смайликом. А у меня оно между «ФИО» и «подпись врача», и смайликов тут не предусмотрено.
Интересно, а в МФЦ тоже надо с этой бумажкой? Или сначала к гинекологу? А к гинекологу по записи или живая очередь? Господи, Тоня, ты двадцать минут назад узнала, что беременна, а уже думаешь про очередь. Расставь приоритеты. Например, сначала паника, потом очередь. Хотя нет, сначала выйди из этой машины живой.
— Нет, ну а чё? — Дэм бросает на меня короткий весёлый взгляд. — Зато теперь тебе официально можно есть за двоих! Заказывай пиццу хоть с тройной порцией сыра. Скажешь: «Это не я, это всё мой маленький пассажир требует!»
Я сжимаю губы так крепко, что они немеют. Внутри копьём застревает горячая, злая обида.
«Пассажир», блин?!
Молчу. Впервые в жизни я просто не могу вытолкнуть из себя ни слова. Обычно из меня слова валят рекой, Катя всегда жалуется, что меня не переговорить. А сейчас слова толпятся у горла и давят друг друга, как пассажиры в утреннем метро, и ни одно не может протиснуться наружу.
Зато мозг. Мозг не затыкается.
Мозг говорит: «Ты осознаёшь, что отец ребёнка сидит справа и советует тебе пиццу? Ты осознаёшь, что у тебя справка, а у него ни единой извилины, способной соединить октябрь и ноябрь?»
А ещё мозг говорит: «Между прочим, если бы это была пицца с тройным сыром, тебя бы уже вывернуло».
Мозг, заткнись!
— Эй. — Дэм щёлкает пальцами перед моим лицом. — Ты там? Моргни, если жива.
Моргаю. Он удовлетворённо кивает.
— Ладно. Главное — без паники. Паника вообще ничему не помогает. Я вот один раз запаниковал на экзамене по макроэкономике, и что? Тройка. А если бы не паниковал, была бы тройка с плюсом.
Он ждёт реакции. Я не даю.
«Тройка с плюсом. Вот потолок амбиций отца твоего ребёнка. Браво, Антонина».
— Тоня. То-онь. Ну серьёзно. Надеюсь, папаша хоть симпатичный, а?
Папаша?!
Симпатичный?!
Он сидит в полуметре от меня и спрашивает, симпатичный ли папаша.
Стискиваю зубы так, что скулы гудят. Потому что если я открою рот, я скажу. Всё скажу. Прямо сейчас, в этой машине, под эту дурацкую ухмылку.
«Папаша — ты, идиот. Ты, который даже не помнит, что было. Ты, который утром ушёл, пока я спала. Ты, который зовёт меня Зефиркой, потому что имя не влезло в твою мажорскую голову».
Но я снова молчу. Потому что если я скажу, а он пожмёт плечами и скажет, что я всё себе нафантазировала, я этого не переживу.
— Не дуйся, Зефирка. Я просто пытаюсь тебя развеселить. Получается хреново, да?
Хреново — мягко сказано. Но я даже не огрызаюсь, и он наконец тоже замолкает.
Тишина. Только двигатель и какой-то тихий бит из динамиков.
И вот что бесит больше всего: он едет медленно. Плавно. Объезжает яму на повороте. Притормаживает на лежачем полицейском, хотя обычно, наверное, пролетает их на ура.
Ёлочка почти не качается. Машина идёт как по маслу.
И от этого мне хочется разреветься сильнее, чем от всех его шуток, вместе взятых.
Забота — она же не в словах. Она в том, как он опускает стекло с моей стороны, не спрашивая. Как притормаживает. Как не включает музыку громче. Он делает всё правильно и при этом несёт чушь, и мне хочется его убить и обнять одновременно, а это, если подумать, не самое здоровое сочетание.
Общага выплывает из-за поворота. Дэм тормозит у самого входа. Криво, одним колесом на бордюре.
Я собираю себя по частям. Сумка. Справка. Ноги. Ноги слушаются. Уже хорошо.
— Дэм.
— М?
— Никому ни слова. Ни одного. Ни Марку, ни кому-то ещё. Вообще. Пока я сама не решу что мне дальше делать.
Он поворачивается ко мне. Первый раз за всю дорогу смотрит не мельком, а прямо. Глаза тёмные, насмешливые, но что-то в них на секунду мерцает: то ли вопрос, то ли любопытство.
— Да без проблем, как хочешь. Мой рот на замке. Только ты учти, Зефирка, это долго не скроешь. Скоро живот вырастет, и все всё поймут.
Какой живот?!
— Придурок!
Хлопаю дверью. Сильно. Так, чтобы почувствовал.
— Расслабься! — кричит он в приоткрытое окно. — Я никому! Чё ты!
Делаю несколько быстрых шагов к крыльцу, но на секунду торможу и бросаю взгляд через плечо. Дэм больше не смеётся. Он сидит за рулём, упёршись подбородком в сцепленные на руле пальцы, и молча смотрит мне вслед через лобовое стекло. В его глазах ни капли веселья.
Но я даже не хочу думать, что это может значить. Тут же отворачиваюсь и взбегаю по ступенькам.
В нашей комнате тихо. Задёрнутые шторы пропускают лишь тусклый свет ноября. Над моей кроватью привычно мигает красно-синяя гирлянда, бросая на стены цветные блики. Когда-то мне казалось, что это уютно. Сейчас огоньки просто горят и ничего не меняют.
Раздеваюсь, сажусь на кровать. Справку кладу на тумбочку, лицом вниз. Колонка на полке молчит. Обычно я включаю своих корейцев, как только вхожу. Любимый голос Бан Чана, громко, с подпеванием, с танцами. Сегодня не включаю.