— Что-что ты сделал?
У меня холодеют пальцы. В ботинках, в рукавах, везде. Я медленно поворачиваюсь к нему и смотрю в упор, и он, видимо, что-то читает на моём лице, потому что чуть отодвигается.
— Вчера сказал отцу, что ты беременна.
— Ты, Демидов, совсем охренел?!
В голове яркими вспышками проносятся картинки. Как он вывалил всё пацанам на перекуре. Как Сахар смотрел на меня с жалостью. А теперь его семья. Та самая семья, в доме которой его идеальная мачеха Алла презрительно кривилась и говорила: «Ну слава богу». И теперь его отец знает. Знает раньше, чем моя мать.
— Ты хоть раз можешь сначала спросить?! Ты хоть раз в жизни можешь подумать не только о том, как тебе удобнее доказать всем свою охрененную серьёзность?!
— Да я же как лучше хотел! — Он тоже повышает голос, в его глазах вспыхивает непонимание. — Я не прячусь, я сразу пошёл и сказал!
Это его «как лучше» добивает меня окончательно. Я упираюсь ладонями в колени и наклоняюсь вперёд, будто меня сейчас стошнит. Не от токсикоза. От него.
— Моя мама ещё не знает! — кричу я, чувствуя, как по щекам уже текут слёзы. — Моя! А твой отец уже знает! Ты отдал мою тайну людям, которым на меня плевать, просто чтобы почувствовать себя хорошим мальчиком!
— Да ты всё не так понимаешь, Тонь. Да не плачь ты. — Он тянется к бардачку, достаёт салфетки и протягивает мне.
Я беру их и швыряю в него. Салфетки разлетаются по салону, как белые бабочки. Одна повисает у него на плече. Он её не стряхивает. Сидит с салфеткой на плече, с этими красными глазами, и выглядит так жалко, так по-идиотски, что мне хочется одновременно дать ему по голове и уткнуться ему в грудь.
— Ты придурок, Демидов. — Я уже не сдерживаю рыданий и злюсь, что не могу остановиться. Меньше всего я хочу, чтобы он видел меня такой: зарёванной и жалкой. Прячу лицо в ладонях. — Господи, и угораздило же меня! Как же меня угораздило!
— Тонь… Тонь, я прошу тебя, не плачь…
Чувствую лёгкое прикосновение к плечу. Дёргаю плечом и сбрасываю его руку.
— Мы всё решим. Тебе нельзя нервничать…
От этих слов я злюсь ещё больше.
— Ты-то откуда знаешь, что мне можно, а что нельзя?!
— Загуглил, — невинно говорит он и снова гладит меня по плечу.
Загуглил?
Загуглил!
Я начинаю дико смеяться, а потом снова реву. Блин. Остановись, Лисицина. Остановись, ради бога. Ты и так выглядишь жалкой, а теперь ещё и ненормальной.
— Тонь…
Он легко берёт меня за запястья, чтобы открыть моё лицо. Я опускаю руки и поднимаю на него глаза. Наконец перестаю плакать и, слава богу, уже не смеюсь. Дэм сидит передо мной с лицом нашкодившего котёнка. У него на ресницах что-то блестит, и я не знаю, от бессонной ночи это или от чего-то ещё, и мне нельзя об этом думать, потому что если я подумаю, что Илья Демидов готов заплакать из-за меня, я пропала. Окончательно и бесповоротно. Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. Потом спокойно говорю:
— Так, Демидов. То, что ты его биологический отец, ещё ничего не значит. Я, конечно, сообщу тебе, кто у тебя родится, мальчик или девочка, но ты не обязан быть в нашей жизни.
— В смысле не обязан?! Я хочу! Я хочу быть отцом своему ребёнку. И то, что мы не любим друг друга, не помешает нам общаться и растить ребёнка вместе. Это даже не обсуждается!
Он ударяет ладонью по рулю, звук выходит глухой, резкий. Челюсть сжата, глаза горят, и вот он, привычный Дэм, наглый и уверенный, вернулся, будто щёлкнули переключателем. И моя злость тут же возвращается с удвоенной силой, потому что нет, Демидов, ты не будешь диктовать мне условия.
— Конечно, не обсуждается! Как у тебя всё просто! Хочу помню, хочу не помню! Хочу буду отцом, хочу не буду! — кричу я на него. — Знаешь что, Илюша, катись-ка ты подальше от нас!
— Да ё-моё! Тоня!
Открываю дверь и выхожу из машины.
Не любим друг друга, видите ли! Люблю! Ещё как люблю! Но тебе это понять не дано.
Делаю шаг, но вспоминаю про лавандовый раф. Возвращаюсь, открываю дверь, беру раф, захлопываю дверь и снова иду. Стакан тёплый в озябших пальцах. Лаванда пахнет так, что на секунду мне кажется, будто всё нормально. Будто мы просто двое людей, один купил другому кофе, и ничего не сломано. Секунда проходит. Я выдыхаю. Всё по-прежнему сломано. А мой любимый кофе пойдёт мне за моральный ущерб!
За спиной снова хлопает дверь, и я слышу голос Дэма:
— Тонь, стой!
Я не останавливаюсь. Он догоняет и хватает меня за локоть.
— Я понимаю, гормоны… все дела… Но мы ещё поговорим. От ребёнка я не откажусь!
Смотрю на него в ярости. Заткнись, Дэм, немедленно. Ещё одно слово про гормоны, и этот раф окажется у тебя на голове. Ладно, нет, раф жалко.
Я молча делаю шаг в сторону, чтобы его обойти.
— Стой! — снова останавливает он меня.
И протягивает руку. На его широкой ладони лежит мой маленький розовый пластиковый фламинго.
— Ты вчера потеряла в машине.
Я смотрю на этот кусок дешёвого пластика на его ладони. Смотрю на его красные от бессонницы глаза.
— Он мне не нужен, оставь себе, — холодно говорю я, иду дальше и ни разу не оборачиваюсь.
Возвращаюсь в комнату, стягиваю куртку, бросаю её на кровать, сажусь за стол и пью свой раф. Остывший, но очень вкусный.
«Это даже не обсуждается!» Какой уверенный! Обсуждается! Ещё как обсуждается!
Злата стоит у окна и смотрит на меня.
— Ну что там, Тонь?
— Он придурок!
— Не извинился?
— Извинился. Даже сказал, что хочет быть рядом.
— Так это ж хорошо! — Я поднимаю на неё глаза, и она тут же меняет мнение. — Или не совсем хорошо?
— Не знаю я… — Пожимаю плечами и делаю глоток кофе. Я совсем запуталась в том, что чувствую, в том, чего хочу. Уже ничего не знаю!
— Тонь… он не уезжает, — тихо говорит Злата, глядя в окно.
Я не отвечаю, делаю вид, что мне всё равно. И мне должно быть всё равно! Он не будет рядом только потому, что переспал со мной, я залетела и он теперь отец! Нетушки. Иди строй свою жизнь дальше без нас!
Телефон на столе коротко вибрирует. Я разблокирую экран. Одно новое сообщение от Дэма. Никакого текста. Никаких оправданий, извинений или попыток поговорить. Только фотография.
На снимке зеркало заднего вида в салоне его машины. Там, где раньше болталась та самая ядовитая хвойная «ёлочка», от которой меня тошнило, теперь на тонкой чёрной нитке висит маленький розовый пластиковый фламинго.
Я долго смотрю на фотографию. Увеличиваю её. Потом перевожу взгляд на тумбочку, где лежит второй, точно такой же фламинго. Горло сжимается так сильно, что становится больно дышать. Он не спорит. Не уговаривает. Он просто показывает, что оставил часть меня у себя, на самом видном месте, перед своими глазами.
Один фламинго у меня. Второй у него.
Как будто кто-то нарочно разделил пару.
Глава 17
Глава 17
Тоня
За последние десять минут Катя произнесла его имя ровно четыре раза. Злата три. Я считаю. Загибаю пальцы под столом, как первоклашка на контрольной, и понимаю, что подруги только разогреваются. Начинаю сомневаться, чьи они вообще подруги. Мои или Дэма. Может, он им доплачивает. Может, у них там профсоюз.
— Тонь, ну хватит дуться. Сколько можно?
Пять.
Катя даже не говорит «Дэм», но интонация такая, что имя повисает в воздухе само.
Я обхватываю стакан с чаем обеими ладонями и дую на него, хотя он давно остыл. Чай ромашковый, бледный и пахнет мокрым сеном. Раньше я бы вылила его в раковину. Со вчерашнего вечера это единственное, что мой организм соглашается принимать без протестов.
— Я не дуюсь. Я пью чай. Это разные вещи.
— Марк вчера говорил, что Дэм сам не свой, — подключается Злата. Она говорит мягко и при этом аккуратно отодвигает свою чашку с кофе на самый край стола, подальше от меня. Умница. — Не знает, куда себя деть. Отменил какую-то тусовку. Сам. Марк чуть с дивана не упал.