Достаю телефон. Контакт «Дэм» смотрит на меня с экрана.
В голове каша. Сплошной беспорядочный шум. Как? Ну как это могло произойти? Одна ночь. Один глупый раз на его дне рождения. А он проснулся и забыл, будто ничего и не было. Ушёл, оставив меня одну в той огромной спальне. А я… я ведь даже ничего не заподозрила! Ну, задержка. У меня они и раньше бывали из-за стресса, экзаменов или вечных диет. Чёрт, а вдруг не Дэм? Всё-таки открываю календарь в телефоне и проверяю. До октября всё ровно. А вот после…
Нет. Дэм. Больше некому. И от этой ясности не легче, а наоборот.
Паника накатывает. Мама родила меня в девятнадцать. Она бросила университет на втором курсе, а потом всю жизнь, сколько я себя помню, твердила мне, как заклинание: «Тоня, сначала диплом! Сначала встань на ноги, а потом всё остальное!» И вот я повторила её путь. Точь-в-точь.
И что мне делать? Родители в другом городе. Просить у них помощи стыдно до слёз. Моя подработка маникюром в общаге? Меня от одного запаха ацетона и лака теперь стошнит на месте.
Злата влетает в комнату, прерывая мои метания.
Влетает — это точное слово. Она не входит, она появляется, как стихийное бедствие. Щёки розовые, глаза блестят, на губах улыбка, которая обычно означает «Марк».
— О, Тонь! Ты тут? Я думала, ты на паре. Блин, уже почти шесть. Я что-то потерялась во времени.
Я подскакиваю и машинально кладу ладонь на тумбочку. На справку. Непринуждённо. Ну, мне кажется, что непринуждённо. Наверное, со стороны я похожа на человека, который пытается загородить собой место преступления.
— Ой, у Марка с отцом наконец нормально, — выпаливает она, переодеваясь. — Ну, не прям идеально, но они поговорили. По-настоящему. Без крика. Марк сам позвонил. Представляешь?
— Круто, — говорю я.
— Так вот, днюху празднуют у Вольновых. Только свои. Семейный ужин, ну и мы. И ты тоже приглашена.
— Я?
— Ну а кто? Ты, Сахар, Дэм. Тесный круг. Будет тихо, нормально, без этих его вечеринок.
Я киваю. Потом киваю ещё раз, потому что первый раз получился неубедительным.
— Кстати! — Злата резко останавливается посреди комнаты и прищуривается, разглядывая меня. — Ты куртку-то относила? Всё нормально?
— Норм, — тихо отвечаю я, складывая справку пополам.
— «Норм», и всё? Ты всегда тараторишь. А теперь просто «норм». Что случилось?
— Ничего. Просто он опять не вспомнил, как меня зовут. — Я закатываю глаза, и это получается почти натурально. — Зефиркой назвал. Достало уже!
Злата тяжело вздыхает, подсаживается на край моей кровати и качает головой:
— Слушай, Тонь… Тебе реально надо его забыть. Ну сколько можно? Он же не изменится. Может, тебе стоит уже переключиться на кого-то другого?
— Да, — быстро говорю я. — Наверное, надо.
Злата кивает, обнимает меня и уходит к своей кровати. Переключиться на кого-то…
Да.
Например, на орущее дитя месяцев через семь.
Глава 3
Глава 3
Дэм
Есть две вещи, которые я ненавижу: семейные ужины и когда девчонки хлопают дверью моей машины. Сегодня у меня комбо.
Я выкручиваю руль, выезжая с общажного двора, и швыряю телефон в подстаканник. Там же валяются смятый чек с парковки и полупустая пачка сигарет. Громкий хлопок тяжёлой двери моего внедорожника всё ещё звенит в ушах.
Обычно девчонки выходят из моей машины медленно, с надеждой в глазах, слегка задерживая руку на дверной ручке, будто ждут, что я скажу: «Останься» или хотя бы «Я наберу». Зефирка вылетела, как пробка из шампанского, и так шарахнула дверью, будто собиралась снести мне нафиг всё боковое стекло.
Да ладно, я же просто пошутил. Ну, залетела девчонка от какого-то местного ухаря, с кем в девятнадцать лет не бывает? История банальная, как сюжет паршивого сериала на втором канале.
Найти бы этого её папашу, сгрести за грудки да объяснить пару простых вещей о том, как нужно предохраняться. Наверняка какой-нибудь мажор со спорткаром, который думает, что ему всё можно. Из тех, кто катает девчонок, шутит с ними так, что они краснеют, а утром линяет, не попрощавшись. Безответственный хлыщ с папиными деньгами и нулём совести.
Смелый, сука, только в кровати, а как до дела — ищи-свищи.
Я бы ему объяснил. По-мужски. Коротко и понятно, что беременных бросать нельзя.
Через пару километров спохватываюсь: я еду медленно. Плавно. Обруливаю каждую кочку на асфальте, будто везу в багажнике хрустальную вазу, а не воздух.
Так же, как ехал, когда она сидела рядом бледная, зашуганная.
Злюсь на самого себя, вжимаю педаль почти в пол, обгоняю серебристый седан и назло себе же резко перестраиваюсь. Хватит. У меня своих проблем выше крыши. Сегодня семейный ужин у отца, от которого я пытался отвертеться последние недели две, а я всё ещё думаю о беременности девчонки, которую пару раз видел в нашей компании и мельком в универе.
Хотя, может, разыскать ей папашу? Дать объявление на Авито: «Разыскивается безответственный козёл, последний раз замечен в районе университета, приметы: трусость, отсутствие презервативов». Ой, разберутся сами!
Давлю на газ и еду к дому отца. Обещал приехать пораньше, к пяти. А уже около шести.
Дом отца стоит в закрытом посёлке за городом. Двухэтажный, с газоном, который стригут чаще, чем я бреюсь, и с фонарями вдоль дорожки, которые включаются по датчику движения. Каждый раз, когда я подъезжаю, они зажигаются один за другим, как будто дом узнаёт меня и не может решить рад или нет.
Паркуюсь. Сижу. Пятнадцать секунд тишины. Мой личный ритуал перед семейным ужином: выдохнуть, надеть лицо, проверить, что на нём написано «всё отлично». Написано. Я в этом профессионал.
Едва успеваю переступить порог и снять парку, как из глубины холла доносится торопливый топот маленьких ног.
— Иля! — Маленький визжащий вихрь несётся ко мне через весь холл.
Вареник врезается в меня на полном ходу, как маленький снаряд в тапках с единорогами. Четыре года, светлые кудряшки, щека в чём-то оранжевом — морковка? тыква? пластилин? У неё это может быть что угодно.
Я подхватываю её на руки.
— Здорово, мелочь, как дела?
— Иля, у меня зуб шатается! — Она открывает рот и показывает. — Вот этот! Видишь? Видишь?
— Вижу, — говорю я тоном хирурга на консилиуме. — Это серьёзный зуб. Важный. Ты его языком трогала?
— Да! Он вот так делает! — Она шатает зуб языком, и лицо у неё при этом такое сосредоточенное, что я чуть не ржу, но держусь. При Варенике я держусь.
— Знаешь, что нужно делать?
— Что?
— Ждать. Он сам выпадет. А потом положишь под подушку, и зубная фея принесёт тебе… что ты хочешь?
— Пони!
— Зубная фея принесёт тебе пони. Маленького. Пушистого.
— Ура!!!
Сажаю её на плечи. Она вцепляется мне в волосы, и это больно, но я молчу. Идём в столовую, и она рассказывает мне сверху, как прожила эти две недели без меня. Про садик, про мальчика Тёму, который дёргает её за волосы, про рисунок, который она нарисовала для меня, — «ты и я и солнышко».
— А Тёме ты дала в нос? — спрашиваю я.
— Мама сказала, нельзя.
— Мама права. Но если Тёма не перестанет, ты мне скажи. Я приеду и посмотрю на Тёму.
— А что ты ему сделаешь?
— Посмотрю. Очень строго. Вот так.
Мелкая громко хохочет. Из гостиной выходит Алла. Моя мачеха, как всегда, выглядит так, будто сошла со страниц журнала про идеальный ремонт и безупречные семьи. Ей тридцать два, она ухожена до хруста, но между бровей уже залегла едва заметная горькая складка. Алла отчаянно пытается держать планку «идеальной жены крупного чиновника» и матери, вроде бы получается неплохо.
— Илья, сними её, она же тебе всю одежду испачкает! — строго говорит Алла.
— Да пусть, мне не жалко, — спокойно отмахиваюсь я, усаживаю Вареника на высокий стул рядом с собой и придвигаю его к столу.
На столе уже накрыто. Запечённая птица, салат, серебряные приборы. Отец сидит во главе стола с планшетом в руках и строчит очередное рабочее письмо. При моём появлении он поднимает тяжёлый, усталый взгляд.