— Не заставляй меня жалеть о своей доброте, Зефирка, — бурчу я, прибавляя скорость.
Она кладёт пакет на колени и снова отворачивается к окну. Плечи у неё почему-то трясутся. Смеётся, что ли? Или опять плохо? Не поймёшь этих беременных.
— Так что, днюха? Пойдёт?
— Пойдёт, — говорит она в окно странным голосом. — Очень. Пойдёт.
— Встречаемся месяц. Месяц — это серьёзно, но ещё не настолько, чтобы спрашивали про свадьбу.
— А ты в этом специалист.
— Я специалист в том, чтобы до месяца не доходило. — Перестраиваюсь в левый ряд. — Фамилия у тебя какая?
Она медленно поворачивается ко мне.
— Ты везёшь знакомить с отцом девушку и не знаешь её фамилию?
— Поэтому и спрашиваю.
— Лисицина.
— Лисицина, — повторяю я. — Нормально. Звучит.
— Спасибо, что одобрил. А про тебя мне что надо знать?
— Я прекрасен. Остальное по ходу.
Она фыркает. Но пакет с колен не убирает.
Дом отца встречает нас как обычно: пафосом и неприкрытым богатством. Я паркуюсь. Сижу. Мои пятнадцать секунд.
— Ты чего? — спрашивает она.
— Лицо надеваю.
— Какое?
— Счастливое. Ты тоже надень.
Она смотрит на меня внимательно. Прищуривается, потом говорит:
— У тебя оно и так всегда надето.
И выходит из машины первой.
В прихожей я тянусь положить ладонь ей на поясницу. Так делают, когда приводят девушку в дом, я в кино видел. Рука уже на полпути.
— Руки, — шепчет Тоня, не поворачивая головы.
Засовываю руку в карман. Условие номер один. Помню.
Тоня садится на пуфик и расшнуровывает ботинки. Под ними обнаруживаются носки. Жёлтые, с жирафами. У жирафов длиннющие шеи, замотаны шарфами.
Я смотрю на жирафов. Жирафы смотрят на меня.
И тут из глубины дома нарастает топот.
— Иля!!!
Вареник врезается мне в колени. Подхватываю её, и она тут же раскрывает рот прямо у меня перед носом.
— Смотри! Выпал!
На месте шатавшегося зуба аккуратная дырка.
— Мощно. А фея что?
— Фея принесла шоколадку, — обиженно сообщает Варя. — А пони нет.
— Безобразие. Напишем жалобу.
Тут Варя замечает Тоню и замолкает. Глаза у неё становятся круглые.
— Ой, — шепчет она. — У тебя волосы как у моей феечки!
Потом так же шёпотом добавляет:
— А она тоже феечка?
— Ага, только тихо, это секрет, — шепчу я в ответ.
Тоня смеётся. Не так, как у Вольновых, где она смеялась будто по обязанности, а по-настоящему, громко, запрокинув голову.
Варя выворачивается у меня из рук, и всё, я больше не нужен. Через минуту моя сестра сидит у Тони на коленях прямо на пуфике и гладит розовый пучок.
— Фея перепутала адрес, — говорю я. — Но в целом справилась. Держи. — Протягиваю Варе подарочный пакет с маленьким пушистым пони.
— Пони, мой пони! — радостно вскрикивает Варя, доставая игрушку.
— Добрый день.
Алла стоит в проёме гостиной в идеальном бежевом костюме, сложив руки на груди, и смотрит на Тоню как на неопознанный биологический объект, который случайно занесло ветром на её чистый паркет. Взгляд Аллы сканирует всё: от розовых пучков до колец на пальцах. Задерживается на жирафах.
Я считаю про себя. Раз. Два.
— Здравствуйте! — Тоня вскакивает, Варя виснет у неё на руке. — Я Тоня. Очень приятно. У вас такой дом класный… когда мы подъезжали, фонари загорались, я прям ахнула, даже днём горят…
— Антонина, значит, — перебивает Алла и улыбается одними губами.
За её спиной появляется отец. И вот тут случается то, чего я не ждал.
— Здравствуйте. Я Вадим Николаевич. Проходи, не стесняйся — говорит он и протягивает Тоне руку. Не кивает, как моим друзьям. — Не держи её, она тяжёлая. Варвара, слезь с гостьи.
— Она не гостья, она феечка и доставила моего пони! — возмущается Варя.
И отец смеётся. Мой отец. В прихожей. Искренне. Когда я в последний раз слышал, как он смеётся? Не помню.
Обед сначала превращается в молчаливую пытку. Я ожидал немного другого. Алла сидит с видом великомученицы, едва касаясь вилкой салата. Отец пытается завести разговор об учёбе, Варя болтает ногами под столом и рассматривает Тоню. Потом Алла поднимает голову и спрашивает:
— Антонина, а из какой ты семьи?
Хорошо, что я ничего не пью, а то подавился бы уже.
Тоня кладёт салфетку на колени и аккуратно расправляет уголки.
— Из самой обычной, — гордо отвечает она. — Лисицины. Папа водитель, мама с младшими братьями.
— Лисицина, — тянет Алла. — Говорящая фамилия.
— Спасибо! — сияет Тоня.
Алла открывает рот. Закрывает. Отец кашляет в кулак, и я не уверен, что это кашель.
— Вина? — Алла уже держит бутылку над Тониным бокалом.
— Ой, нет, спасибо. Мне сок.
— Совсем не пьёшь?
— Совсем. Невкусно.
Наливаю Тоне апельсиновый из графина, пока Алла не начала допрос с пристрастием.
Домработница приносит главное блюдо, запечённую рыбу с овощами, и раскладывает всем по тарелкам. Густой, насыщенный, въедливый запах специй моментально заполняет столовую.
— Обязательно попробуй, Антонина. Мой рецепт, — произносит мачеха, когда в Тонину тарелку опускается самый большой кусок.
Ну почему сегодня не запечённая курица, которую люблю я и которую Зефирка, наверное, тоже лопала бы? Вижу, как она мгновенно бледнеет. Пальцы стискивают вилку. Она замирает, почти перестаёт дышать, а в глазах паникой мечется единственная мысль: сейчас стошнит.
Я не жду. Не произнося ни слова, протягиваю руку, забираю её тарелку с рыбой и подвигаю ей, заготовленную чуть раньше на всякий случай, с чистым картофельным пюре и запечёнными овощами без приправ. А её тарелку ставлю перед собой.
В столовой повисает пауза.
Алла даже вилку опускает и недоумённо смотрит то на меня, то на Тоню. Но удивительнее всего реакция отца. Вадим Николаевич, который последние года три смотрит на меня исключительно как на разочарование всей своей жизни, вдруг замирает. Он медленно переводит тяжёлый взгляд с перехваченной тарелки на моё лицо, потом на бледную Тоню… И впервые за долгое время я вижу в его глазах не глухое раздражение, а настоящий, живой интерес.
— Не любишь рыбу, Антонина? — тихо спрашивает отец.
— Я… я… — запинается Тоня.
— Терпеть её не может, — отвечаю за неё и отправляю в рот кусок.
Рыба тоже не моё любимое блюдо, но ем.
К десерту я почти расслабляюсь. Алла выдохлась, отец дальше расспрашивает Тоню про учёбу и планы на будущее, и та тараторит, размахивая руками, кольца звякают о бокал. Варя перебралась на стул рядом с ней и не отлипает. На столе появляется огромный бисквитный торт, украшенный свежей вишней. Вареник тут же оживляется. Не слушая замечаний матери, она ухватывает за веточку самую большую глянцево-красную вишню с верхушки торта и с ходу пихает её Тоне прямо в рот.
— Это тебе. Самая красная.
— Мм-м! — Тоня подхватывает ягоду губами. — Какая вкусная!
Мелкая что-то шепчет ей на ухо, и Тонин смех, звонкий, искренний, чуть горловой, заполняет столовую. И в эту секунду меня накрывает.
Темнота. Густой, тяжёлый басовый гул музыки, от которого вибрирует пол. Запах какого-то сладкого коктейля: пряного, с алкогольной горчинкой и вишнёвым сиропом.
Я вздрагиваю. Вилка выскальзывает из пальцев и звякает о фарфор.
— Илья? — окликает отец. — Ты в порядке?
— Нормально, — бурчу я, подбирая вилку.
Что за бред? Какой коктейль? Какая вишня?
Недосып. Точно недосып. От него мозги начинают плавиться и выдавать глюки.
Мельком смотрю на Тоню. Она всё ещё улыбается, вытирая уголок губ салфеткой, и абсолютно не замечает, что со мной только что произошло.
И тут Варя, болтая ногами и испачкав нос кремом, звонко ляпает на весь стол:
— Иля, а у вас с Тоней будут детки?
За столом образуется вакуумная тишина. Да что у нее заело с этим вопросом?!
Тоня как раз подносит ко рту вилку с тортом, и кусок шлёпается обратно на тарелку. Она замирает и смотрит на мелкую так, будто та только что заговорила на древнеегипетском.