— Зайдите на пять минут, Ульяна Андреевна.
В ординаторской горела только настольная лампа под зелёным абажуром, а за тёмным окном моросил мелкий октябрьский дождь. Макар тяжело опустился на кожаный диванчик у стены, откинул голову на спинку и прикрыл глаза, принимая у меня стакан.
Я присела на край стула напротив письменного стола, согревая пальцы о горячий картон.
Он сделал большой глоток и открыл глаза.
— Без сахара, — тихо сказал он, глядя на крышку стакана. — Запомнили со свадьбы?
Я опустила взгляд на свои ладони. После двух часов ожидания под дверью операционной силы играть в железную леди иссякли.
— Вы тогда на банкете три чашки эспрессо подряд выпили. И все три — пустые.
Макар поставил стакан на низкий столик, подался вперёд, упираясь локтями в колени, и долго смотрел на меня в полумраке кабинета.
— Вы сегодня в приёмном сработали безупречно, Ульяна. Без суеты, вену взяли за десять секунд при падающем давлении.
— Это моя работа, Макар Леонидович.
— Перестаньте мне «выкать» хотя бы в четыре утра, когда вокруг ни души, — глухо попросил он. — Я всю неделю хожу по этому коридору как по минному полю. Думаешь, мне легко делать вид, что я впервые вижу женщину, которую целый год пытался выкинуть из головы?
У меня перехватило дыхание. Стаканчик в пальцах дрогнул, и я быстро отставила его на край стола.
— Вы... пытались? — еле слышно переспросила я.
Макар невесело усмехнулся, поднялся с дивана и подошёл ко мне. Остановился в полушаге, глядя сверху вниз потемневшими от усталости глазами.
— Я помнил каждую минуту той ночи, Ульяна. Как у тебя заела эта проклятая молния на спине. Как ты считала мне пульс на шее. И как пахла твоими волосами подушка в семь утра, когда я проснулся в пустом номере. А потом ты приходишь в моё отделение, смотришь на меня стеклянными глазами и выдаёшь: «Ничего не было».
Я поднялась со стула, оказываясь с ним лицом к лицу, и вся моя выстроенная оборона рухнула в одночасье.
— Я испугалась! — выдохнула я, глядя прямо в его серые глаза. — И тогда утром испугалась, потому что всё закрутилось слишком быстро, и в первый день здесь — потому что весной меня уже выжили из клиники из-за романа с хирургом! Я себе слово дала больше никогда не смешивать работу и личное.
Макар медленно поднял руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки, заправляя за ухо выбившуюся прядь. От его ладони пахло антисептиком и живым, горячим теплом.
— Я тебя в обиду не дам, — тихо сказал он, и его большой палец провёл по моей нижней губе.
Я прикрыла глаза, подаваясь щекой в его ладонь, а когда открыла — его лицо было уже в нескольких сантиметрах от моего.
— Нам нельзя, Макар, — прошептала я одними губами. — Мы в одном отделении. Дроздов, Петровна, сплетни...
— Знаю, — хрипло ответил он, притягивая меня за талию к себе. — Один раз, Ульяна. Сдадим утром смену — и только один раз. Чтобы наконец выбросить эту дурь из головы и спокойно работать дальше.
Глава 7. Только один раз
В восемь тридцать утра мы сдали дежурство сменщикам. Как мы вышли из главного корпуса в серое субботнее утро, я соображала плохо: сказывались бессонная ночь и то, как на утренней пятиминутке Макар зачитывал рапорт абсолютно ровным, будничным голосом, пока под столом его колено на секунду прижалось к моему.
На улице моросил мелкий туманный дождь. У крыльца Макар взял меня под локоть и повёл по асфальтовой дорожке вглубь больничного парка, к аккуратному двухэтажному кирпичному зданию за рядами старых елей, соединённому крытой галереей с административным корпусом.
— Куда мы? — спросила я, кутаясь в воротник пальто, когда мы поднялись на крыльцо.
— Гостиница для командированных специалистов, — негромко пояснил он, прикладывая магнитный пропуск к боковому входу. — Здесь размещают консультантов и проверяющих из округа. Сейчас заездов нет, второй этаж пустой, я взял ключ у коменданта. Пока доедем по утренним улицам до твоей квартиры или до моего городка, я просто усну за рулём.
Дверь углового номера на втором этаже закрылась за нами, отсекая весь остальной мир. Комната оказалась небольшой, но чистой и тёплой: широкая деревянная кровать под синим покрывалом, плотные шторы на окне, настольная лампа и дверь в ванную.
Вся решимость, которая вела меня сюда через парк, у порога вдруг сменилась звонкой, почти девчоночьей робостью. Год назад в полутьме свадебного отеля за нас играло шампанское. Сейчас было девять утра, мы стояли друг перед другом абсолютно трезвые, уставшие после ночной операции и прекрасно понимали, что творим.
Макар повесил моё пальто и свою куртку на вешалку, повернулся и посмотрел на меня. В рассеянном утреннем свете его лицо казалось осунувшимся, на скулах проступила тёмная щетина, но глаза смотрели с такой спокойной, сосредоточенной нежностью, что у меня пересохло во рту.
— Иди сюда, — тихо позвал он.
Я сделала шаг, и его руки тут же сомкнулись на моей спине. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, глубоко втягивая воздух, и держал меня в объятиях долгую минуту — крепко, надёжно, словно проверяя, что я настоящая и никуда не исчезну.
— От нас с тобой пахнет хлоркой и твоим ужасным кофе из автомата, — тихо рассмеялась я ему в плечо, чувствуя, как отпускает зажатость.
— Отличный парфюм, — он чуть отстранился, провёл кончиками пальцев по веснушкам на моей переносице и коснулся ямочки на левой щеке. — Вот теперь узнаю. На свадьбе ты смеялась точно так же.
Он наклонился и поцеловал меня — сначала мягко, неторопливо, пробуя губы на вкус, без вчерашней резкости и спешки. Я подняла руки, расстегнула пуговицы его рубашки и стянула её с широких плеч. В утреннем свете я впервые смогла разглядеть его как следует: крепкую, развёрнутую грудь, плоский живот с тёмной дорожкой волос, старый белесый след от ссадины на ключице и свежую полоску пластыря на правой ладони.
Я поднесла его ладонь к губам и легко поцеловала прямо рядом с пластырем. Макар коротко втянул воздух сквозь зубы, его пальцы вплелись в мои волосы, распуская тугой больничный пучок, и русые пряди рассыпались по плечам.
— Твоя очередь, — глухо сказал он, подцепляя пальцами край моего свитера.
Одежда слетела на стул за считаные секунды. Когда я осталась перед ним в одном белье, Макар подхватил меня на руки и опустил на середину разобранной кровати. Здесь каждое прикосновение отдавалось с пугающей, выкрученной на максимум чёткостью.
Он навис сверху, опираясь на сильные руки, и начал целовать мою шею, спускаться губами по груди, обводя языком затвердевшие вершинки, отчего я выгнулась дугой и вцепилась пальцами в его плечи. Его шершавая, горячая ладонь скользнула вниз по моему животу, избавляя от последнего кружева, и легла между бёдер.
— Я помнил, — хрипло выдохнул он, глядя мне прямо в лицо, пока его пальцы медленно, безошибочно находили самый чувствительный ритм. — Вот так ты тогда вздрагивала.
Я закусила губу, запрокидывая голову в подушку от захлестнувшей меня острой, тягучей волны, но он поймал мой подбородок свободной рукой:
— Смотри на меня, Ульяна.
Я открыла глаза. Видеть, как темнеют его зрачки от каждого моего прерывистого вдоха, оказалось острее любой ласки. Когда дыхание совсем перехватило от жара, я приподнялась на локтях и потянулась дрожащими пальцами к пряжке его ремня.
Макар помог мне расстегнуть брюки, сбросил их на пол, после чего сел, откинувшись спиной на высокое деревянное изголовье кровати, и одним движением пересадил меня к себе на бёдра, лицом к лицу. Его ладони крепко сжали мою талию, направляя и плавно опуская на себя.
Мы выдохнули одновременно — низко, прерывисто, в губы друг другу. От такой глубины и тесноты перед глазами поплыли цветные круги. Я упёрлась ладонями в его горячую грудь, прямо над гулко колотящимся сердцем, а большой палец сам собой лёг на жилку у основания его шеи. Сто тридцать, сто сорок... счёт рассыпался на первом же движении.